Постсоветское детство

«В моей жизни было много интересных событий, которые я запомнила. К примеру, обстрел Белого дома, убийство Влада Листьева, гибель принцессы Дианы, трагические события в Америке, затонула подводная лодка «Курск»,захват террористами театрального центра, землетрясение в Кармодонском ущелье, где погибла съемочная группа С.Бодрова-младшего, наводнение в Индонезии…»                                        Из студенческой работы 2000-х

Однажды я предложил студентам, изучавшим курс «Социология», написать социальную автобиографию. Откликнулись 168 человек. Студентам предлагалось ответить на следующие вопросы:

А. Какие события общественной жизни остались в памяти Вашего поколения?

Б. Насколько глубоко Вы переживали эти ситуации? Как повлияли эти события на Ваше отношение к жизни, ценностные ориентации?

Студенты назвали 75 событий (в среднем, по 5 в каждой работе). Проведенный нами анализ социальных автобиографий студентов лишь дополнил общую картину массовой тревожности в российском обществе в начале века. Так, «проблема терроризма ни в 1996, ни в 1999 гг. не вошла в десятку наиболее опасных явлений, тогда как в 2003 г. она заняла третье место в рейтинге наиболее вероятных катастроф», отмечалось в одной из социологических публикаций. В нашем опросе – первое место. Продолжить чтение

Об отношении коммунистов к борьбе с коррупцией

Тов. Грано выложил на нашем сайте просто изумительный текст «Борьба с коррупцией», в котором провозглашает: «мы должны быть за коррупцию буржуазного аппарата». Он дословно повторил и обосновал опубликованную  в 26 номере позицию тов. Лбова об отношении коммунистов к борьбе с коррупцией.

 Почему бы нам сразу не сказать, что мы за капитализм, и поставить точку на нашей борьбе? Или, может быть, коррупционеры вдруг стали союзниками коммунистов?  Или еще того лучше: авангардом революционного движения?  У тов. Грано коррупционеры чуть ли не народные заступники: якобы «коррупция гораздо дешевле обходится пролетариям».

Нет, ни в коем случае я не хочу бросить тень на нашего неформального руководителя и идеолога и обвинить его  чуть ли не в готовности продаться буржуазному государственному аппарату. Из статьи вытекает, что тов. Грано остается борцом с капитализмом. Ошибка его состоит в том, что гримасы этого строя он выдает за нечто, что его якобы разлагает и когда — нибудь добьет. Поэтому у него и выходит, что борьба с коррупцией – это значит борьба за укрепление капитализма. А чем хуже для капитализма – тем лучше для борцов с ним.

 Почему коммунисты должны быть против борьбы с коррупцией, по мнению тов. Грано? Потому что с ней борется Навальный и прочая «болотная» публика. И поскольку это публика не за нас, упаси, боже, солидаризироваться с ней. Для Грано эта публика, видимо, страшнее Путина. Вольно или невольно тов.  Грано скатился  в апологетику коррупции не абстрактного «буржуазного аппарата», а вполне конкретного, который олицетворяет собой уже больше двенадцати лет В.В.Путин.

Самая главная ошибка тов. Грано – считать, что коррупция разлагает капитализм. А вот как раз и нет. Разлагает не коррупция сама по себе, а «чрезмерная» коррупция, «нецивилизованная» коррупция, «бесконтрольная коррупция». Именно с такой коррупцией и призывают бороться и Путин, и Навальный с компанией. И то, что эта «болотная публика»,  в конечном итоге, поддержала Путина, говорит о том, что никакого искреннего  стремления бороться  с проклятым «коррумпированным режимом» у нее нет. А это значит, что знамя этой борьбы должны подхватить другие силы.

И я имею в виду, в первую очередь, коммунистов. Мы должны показывать, чем наша борьба против коррупции отличается от борьбы с коррупцией г.г. Путина и Навального. И в нашем деле нет «малых» и «больших» дел, а всего лишь некоторые промежуточные этапы на одном общем большом пути революционизирования масс. На этих этапах активность проявляют различные силы, представляющие интересы различных классов общества. Это общедемократическое движение не есть еще, конечно, борьба за социализм.  Означает ли это то, что если происходит движение против милитаризации государственного аппарата, то и это движение коммунисты не должны поддерживать? Если антивоенная демонстрация соберет несколько тысяч, нет,  не коммунистов, а просто хотящих мирного неба над головой, вы тоже провозгласите: война разлагает капитализм, поэтому мы за войну?

Означает ли это то, что коммунисты должны стоять в стороне от всякого  движения, если оно восстает хотя бы против отдельных язв капитализма, а не требует сразу ликвидации капитализма?  Если оно использует даже усеченные возможности формальной буржуазной демократии (как выборы) для открытой (а не скрытой, подковерной, т.е. коррупционной) борьбы?

Но в том и дело, что язвы капитализма по-разному проявляются на различных классах и группах капиталистического общества.  Поэтому и борьба с ними возможна поначалу в рамках общедемократического движения масс, представляющих разные классы общества. И только от самих коммунистов зависит, возглавят ли они это движение, чтобы повернуть его к социализму, или отдадут на откуп (и в буквальном, и в фигуральном смысле) навальным и Со.

Тов. Грано, видимо, не считает, что борьба против отдельных язв капитализма способствует революционизированию масс. Он высокопарно называет это «теорией малых дел». Ему хочется или все или ничего. Если капитализм свергнуть сразу не удается, значит, надо его поддержать.  Глядишь, коррупция, проституция, гомосексуализм его сами вконец разложат. А может, тов. Грано, сразу пойти на выучку капитализму, а? Поможем ему разложится изнутри, войдя в коррумпированный аппарат власти, или создадим порно-сайт, да и от связей с проститутками надо полагать коммунистическое движение только выиграет. Тем более, как пишет наш автор, от коррупции что-то и брату-пролетарию перепадает.

Конечно, это не смешно и не повод для ерничанья. Тов. Грано начал во здравие, а кончил за упокой. Своей, представьте себе, охранительной фразой (хочется верить, неосторожной) он свел на нет титанические усилия разных поколений известных и неизвестных героев, десятилетиями боровшихся против самых худших проявлений капитализма, а значит, неминуемо приближавших его  последний час.

Но там, где мы видим борьбу против капитализма, наши товарищи почему-то углядели стремление его укреплять. «Попытки спасти капиталистов от чиновников, разворовывающих капиталистический  «общак» (то есть, бюджет), — это попытки УКРЕПИТЬ буржуазную систему», — пишет А.Лбов. Значит, коммунисты должны считать этих чиновников союзниками в нашем деле? Значит, продажные чиновники – тоже революционеры? Значит, разоблачая продажность чиновников, мы спасаем капиталистов? Оказывается, что государственный бюджет, из которого миллионы трудящихся  имеют источники существования, не более чем «общак» капиталистов. И чем больше Робин Гудов его разворовывают, тем лучше для трудящихся. А я, вот, никогда не считал, что разбойники своими действиями приближают социализм. Я всегда считал, что банальное разбойничанье только дискредитирует движение борцов за социализм… на радость капиталистам.

 «Поскольку капитализм – это высшая форма товарного общества, то очевидно, что главным мерилом при капитализме служат деньги, — абсолютно справедливо пишет Грано. — Ими измеряется все: и силы, и время, и человеческие отношения. Они выражают все богатства человечества и возможности существовать в этом обществе. По способу существования коррупция – это проекция товарных отношений, так или иначе – обмен». Я бы еще добавил: «Коррупция это естественное проявление экспансии товарно-денежных отношений вширь и вглубь». В условиях глобализирующегося капитализма можно уже говорить о глобальной коррупции, пробивающей дорогу капитализму туда, откуда его в XX веке уже выпинывали. Да, капитализм без коррупции немыслим. И здесь мы с Грано единогласны.

Как и в любом социальном процессе в этой экспансии сталкивается множество противоречивых, конкурирующих между собой интересов. Кто-то теряет, кто-то находит.  Один скандал сменяется другим, одни коррупционеры сменяют других, рынок коррупционных услуг то оживает, то замирает, и здесь все как на других рынках. Есть спрос, будет предложение. Будет и монополия. И цена взятки только растет. А государство здесь не более чем регулятор. Впрочем, и не без своего интереса. И не прочь тоже «попилить актив». И, конечно, коммунисты понимают, что борьба с капитализмом не сводится только к борьбе с коррупцией, к которой сводят все навальные. И в этом наше коренное расхождение с ними.

Все так, тов. Грано. Вы абсолютно справедливо отмечаете: «капитализм принципиально не способен обходиться без коррупции». Но почему из этой предпосылки, я, коммунист, и мой соратник-пролетарий должны выводить, будто бы  мы не должны «считать злом коррупцию враждебного рабочему классу государства». Ведь это противоречит даже простой логике! Если ты против капитализма, если ты против буржуазного государства, значит ты против коррупции этого государства, раз она его составная часть! Значит, раскрывая сущность коррупции при капитализме (что тов. Грано и делает в начале своей статьи до злополучного места, что делали и мы в своих статьях: http://compaper.info/?p=5550,http://compaper.info/?p=4674,http://compaper.info/?p=4195), что делал и тов. Лбов в своей статье), разоблачая коррупцию (используя для этого и моменты наибольшего обострения конкурентной борьбы в самом этом аппарате), мы рассматриваем борьбу с ней  как составную часть общей борьбы против капитализма. Лучше всего необходимость именно такого течения этой борьбы выражает тов. Eugene A. S  в своем отклике на статью Грано. Процитируем его: «На мой взгляд, правильнее была бы позиция: использовать факты коррупции в буржуазном государстве для иллюстрации товарно-денежных отношений как признак гниения и деградации капиталистической системы в своей пропаганде. И указывать, какими способами будет пресекаться коррупция в советском госаппарате, почему коррупционные схемы буржуазного строя не будут в новом строе работать».

 Тезис же «мы должны быть за коррупцию буржуазного аппарата» означает только одно: мы отступаем перед капитализмом, мы капитулируем. Пусть коррупционеры борются между собой, а мы потираем ручками: для нас, коммунистов, коррупция, словами Грано, «позитивная слабость буржуазного аппарата». Блестящая по своей апологетической сущности фраза. Остается только этой «позитивной слабостью» воспользоваться пролетарию и все будет чики-пуки.

Вот ведь не считает тов. Петрова, что у пролетария, дающего взятку в 500 рублей, голова должна по этому поводу болеть. И далее она пишет сказку о том, как хорошо лечиться  пролетарию в условиях коррумпированной «бесплатной» (как будто первое слово не исключает второе) медицины, как  повышаются у него шансы проучиться в условиях, да, коррумпированного, но все-таки так греющего слух «бесплатного» образования.  Она так и пишет: «Зачастую коррумпированный аппарат дает простому человеку  больше шансов, чем не коррумпированный». За слово «шансы» апологеты капитализма Петровой порукоплещут. Только, товарищи, коррупция для пролетария — это не шансы,  это вынужденное поведение пролетария, потому что такие, как Грано, Лбов и Петрова не хотят бороться с коррупцией. Зачем идти на баррикады, выходить на митинги, если можно попытаться решить вопрос, как пишет Петрова, всего за 500 рублей (откуда она такие смехотворные взятки взяла?).

Поддерживать коррупцию буржуазного государственного аппарата – значит способствовать усилению эксплуатации трудящихся масс. Заведите в поисковую систему «доля взяток в цене товара» и вам станет понятно, что коррупция подстегивает инфляцию, еще больше удорожает жизнь трудящегося человека. Вот выдержки из ряда публикаций. «Так, в цене товара в московском магазине доля уплаченных производителями и торговцами взяток разным чиновникам (число которых в стране за последние 8 лет увеличилось в несколько раз) плюс стоимость аренды помещения доходит до 70%. Покупая, скажем, бублик за 1 руб., до 50-70 коп. вы фактически вносите на счета тех граждан, которые эти бублики не пекут, не продают, но исправно выдают (или не выдают) разрешения-позволения на то, чтобы их печь или продавать» (http://www.beenergy.ru/economics/46983-vzjatka-ot-bublika.html ). Или: «В целом же влияние коррупции на цену литра молока исследователи оценили в 6–12 руб. (15–30%) при средней цене продукта 40 руб. за литр, пишет «Ъ». В пересчете на потребление в 262 л молока на душу населения в год коррупционная составляющая оценивается ТИ в 1,6–3,2 тыс. руб. в год. «На первый взгляд это незначительная сумма, однако это только потенциальная плата за коррупцию при потреблении только одного продукта питания, тогда как корзина потребителя включает в себя еще и овощи, фрукты, мясо, яйца, хлеб и многое другое»,— отмечают исследователи» (читать полностью на: http://www.dkvartal.ru/news/ocenena-dolya-vzyatok-na-molochnom-rynke-rossii-236560023#ixzz2H8QoDu24 ).

Вот о чем нужно говорить пролетарию. Платное образование и медицина уже есть и никуда не денутся, как и коррупция. Мы должны бороться как против того, так и против другого. Поэтому для нас коммунистов борьба с коррупцией при ЛЮБОМ СТРОЕ (то есть и при капитализме, и при социализме) – святое дело, ибо быть за коррупцию – значит оправдывать дальнейшую эксплуатацию трудящегося. Или чем хуже – тем лучше, тов. Грано?

Если завтра  в России начнутся митинги с лозунгами против эксплуатации трудящихся, и на этих митингах вдруг окажутся люди Навального, что, на этом основании надо признать борьбу  хоть за какие- либо малые послабления этой эксплуатации тоже бесполезными?  Вы тоже объявите это «теорией малых дел»? Но разве Ленин не учил использовать каждый промах этой системы, каждый скандал, любое ее саморазоблачение для политического просвещения масс,  для революционного дела? «Социалисты не отказываются от борьбы за реформы. Они должны голосовать, например, и теперь в парламентах за всякие, хотя бы небольшие, улучшения в положении масс, за увеличение пособий жителям разоренных областей, за ослабление национального гнета и т.п.» (цит. по 4-му изданию «Сочинений», т.22, с. 158).

Ленин проповедует ненавистную Грано теорию «малых дел»  в то время,  когда история и действительное политическое положение вещей ставили вопросы уже революционно (написано это, между прочим,  за год до Февральской революции). В наше контрреволюционное время, когда радуешься любому сколько-то массовому проявлению общедемократического движения против всякой несправедливости капиталистического строя, находятся умники, задирающие нос и, наблюдая бой со стороны, говорящие: не надо, мол, сеять иллюзии.

Только вы их уже посеяли, когда объявили пролетариям, что коррупция им обходится дешевле, чем борьба с ней. Вот это и есть действительное воплощение «теории малых дел». Как утверждает тов. Петрова, «сейчас взятка или откат зачастую единственный путь получить хоть что-то по-справедливости». Боже, зачем я не дал взятку (т.е., по мысли Петровой,  действовал себе во вред), чтобы устроить своего ребенка в детсад, а предпочел вступить в правовую переписку с департаментом образования и припугнуть его, что полон решимости дойти до буржуазного суда? Люди, исключите меня из газеты, я укрепляю буржуазную систему вместо того, чтобы ее разлагать!

  Тов. Лбов договорился даже до того, что лучше  бабло пилить, чем под оком «Большого брата» ходить. Кто-то разворовывает «общак», кто-то занимается «традиционным распилом» средств. По логике коммунистических защитников коррупции, рабочий класс смотрит на это «приближение» революции с высоты птичьего полета (чтоб не замараться о всяких там навальных), «вооружается научной теорией» о борьбе… «за коррупцию буржуазного аппарата». Ну а если еще от теории перейдет к практике ( т.е. тоже к распилу и разворовыванию?), то дело разрушения этого государства пойдет быстрее.  Если это коммунизм, то,  что такое анархизм?

Товарищ Грано за коррупцию, ибо, по его выражению, «конкуренция и анархия борьбы предпринимателей создает плодородную почву для коррупционного разложения». Грано мил «любой коррупционный беспорядок». Грано советует пролетарию «очень аккуратно относиться к борьбе за буржуазный порядок». Товарищу Грано больше нравится «разложение», чем «упорядоченное движение». Товарищ Грано – коммунист или анархист?

Но Грано всего лишь развивает и обосновывает уже прозвучавшие тезисы Лбова, которому тоже не нравится, когда капиталисты пытаются наводить порядок в своем доме, т.е государстве. «Для коммунизма будет серьезным испытанием, — пишет А.Лбов, — если вдруг капиталистические чиновники перестанут брать взятки, торговать дипломами, станут честно исполнять свои обязанности – капитализм от этого станет организованнее, а, следовательно, опаснее».

С каких это пор коммунисты должны страшиться «организованного капитализма»? Коммунисты что-ли должны ратовать за возврат к капитализму свободной конкуренции? Опять «меньше государства? Да за это любой навальный подпишется! А либералы и анархисты XIX века из гробов встанут.

Тов. Грано  и Лбов хотят доказать нам, что «коррупционный беспорядок» лучше революционизирует массы, чем  кропотливая, не страшащаяся «малых дел», повышающая свою организованность борьба против ЛЮБЫХ мерзостей капитализма, да, не сразу, да долго, но верно подводящая массы к пониманию необходимости смены системы.  Они думают, что раз коррупция ослабляет и разлагает буржуазное государство, то и усилий меньше надо будет приложить рабочему классу для разрушения этого государства.  Осталось дело за малым: убедить буржуев  не укреплять свое государство,  а продолжать нанимать «неучей и бездарей», продолжать, как в 90-е годы, использовать государство в качестве орудия их конкурентной борьбы между собой. Уж не думают ли эти авторы,  что именно коррупция, а не классовая борьба пролетариата приведет нас к тому, чего все мы хотим. Для Лбовых и Грано, оказывается, милее «коррупционное разложение», чем каждодневная экономическая  борьба рабочих за мало-мальское облегчение от эксплуатации, за которой неизбежно последует приобщение к политической борьбе, если Грано, Петрова и Лбов не будут отвлекать его разговорами о вреде какой –то мифической «теории малых дел». Хотя нет более «малого дела», как ждать, что  перепадет бедному пролетарию от «справедливого» распила государственного «общака».

Они желают повернуть колесо истории вспять и вернуть ее к ранним этапам, к заре капитализма, когда буржуи рублем еще только пробивали себе путь к власти, создавали свое государство, чтобы потом его укреплять, и укреплять специалистами, а не столь милыми Лбову бездарями, расширять его функциями, способными придать капитализму «организованный» вид. «Буржуазия все более и более уничтожает раздробленность средств производства, собственности и населения. Она сгустила население, централизовала средства производства, концентрировала собственность в руках немногих. Необходимым следствием этого была политическая централизация. Независимые, связанные почти только союзными отношениями области с различными интересами, законами, правительствами и таможенными пошлинами, оказались сплоченными в одну нацию, с одним правительством, с одним законодательством, с одним национальным классовым интересом, с одной таможенной границей». Знаете, откуда это?

Тот капитализм свободной конкуренции, анархии частных интересов, за который, получается, объективно ратуют Грано и Лбов, вошел в свою последнюю стадию государственно-монополистического капитализма. Не кажется ли вам, что эта стадия ближе стоит к социализму, чем та, поддерживать которую вы призываете пролетариев?

Неужели вы думаете, что эксплуатация пролетариев в условиях конкурентной борьбы капиталистов и слабого государства, там, где нет НИКАКОЙ организующей роли «Большого Брата»,  меньше, чем там, где действует пусть такой, но Трудовой кодекс, принятый «организованным» государством? Или вы считаете, что там, где нет НИКАКИХ профсоюзов, там, где люди работают без трудовых договоров и по всей видимости помогают собственным капиталистам в распиле государства, ситуация уже близка к революционной?

Откуда вы вообще взяли, что стихия, анархия способны вызвать, породить что-то революционное? Вы что Ленина «Что делать?» не читали? Откуда такая уверенность, что разложение буржуазного государственного аппарата не коснется «чистеньких» пролетариев? Разложение тем и опасно, что поражает с каждым разом здоровые клетки. Неужели не ясно, что чем больше анархии среди капиталистов, тем больше ее и среди пролетариев. Чем раздробленнее класс капиталистов, тем неоднороднее  класс пролетариев. Общеклассовый интерес пролетария формируется по мере консолидации его антипода.

Поэтому мы должны только приветствовать складывание общеклассовых интересов буржуазии (процесс, которому, и здесь тов. Лбов абсолютно прав, коррупция на данном этапе вредит больше, чем помогает). Ибо это объективно будет содействовать  формированию общеклассовых интересов рабочего класса, организации его в класс. Не к этому ли и стремятся настоящие коммунисты? Класс против класса. Нам же предлагают другую альтернативу: пусть буржуи и чиновники пожирают друг друга. Только и пролетарии будут делать то же самое. Это учтите, тов. Грано.

Продолжу цитировать «Манифест Коммунистической партии»: «В той же самой степени, в какой развивается буржуазия, т. е. капитал, развивается и пролетариат, класс современных рабочих, которые только тогда и могут существовать, когда находят работу, а находят ее лишь до тех пор, пока их труд увеличивает капитал». И далее: «На этой ступени рабочие образуют рассеянную по всей стране и раздробленную конкуренцией массу. Сплочение рабочих масс пока является еще не следствием их собственного объединения, а лишь СЛЕДСТВИЕМ ОБЪЕДИНЕНИЯ БУРЖУАЗИИ (выд. мной), которая для достижения своих собственных политических целей должна, и пока еще может, приводить в движение весь пролетариат».

Так неужели мы не должны желать объединения капиталистов, ибо организация буржуазии в класс будет усиливать и организацию рабочего класса?   На организованную силу капитала существует только одна контрсила – сила организованного пролетариата. Поэтому не страшиться мы должны «организованного капитализма», а способствовать ему. Чем? Организацией пролетариата, объединением его. Борьба против коррупции объективно помогает этому процессу, поддержка коррупции разрушает его. О том,  как идет процесс консолидации  буржуазного класса и его государства в современной России, я и писал, частности, в своей последней работе. См. http://compaper.info/?p=5550

Неужели не ясно, что поддержка коррупции означает только одно: втягивание рабочих в буржуйские игры, в буржуйские интриги, в бесчисленные коррупционные схемы, в изнурительную борьбу за разделы и переделы собственности… не на своей стороне, а на стороне буржуазии. Если вы говорите, что «коррупция – это проекция товарных отношений»,  а затем открыто призываете ее поддержать, значит, вы предлагаете  распространять товарно-денежные отношения и на рабочих. А, значит, вы желаете тоже перенести на рабочих конкуренцию. Но тогда нужно будет ставить крест на нашей цели: организации пролетариев в класс, ибо «эта организация пролетариев в класс, и тем самым — в политическую партию, ежеминутно вновь разрушается конкуренцией между самими рабочими» (К.Маркс. «Манифест Коммунистической партии»).

С этой целью, кстати, во время перестройки ее «прорабы» и оправдывали взятки. Через них трудящиеся лучше проникались «ценностью» товарно-денежных отношений. Призывать поддерживать коррупцию, значит  и дальше адаптировать трудящихся к капитализму (а российское население, действительно, за 20 лет такой адаптации — решать любой вопрос за деньги — весьма преуспело). Тов. Грано желает через участие в коррупции (а поддерживать коррупцию – значит, участвовать в ней) окончательно превратить рабочего в мелкого буржуйчика? Он думает, что капитализм мелких буржуйчиков с их раздробленностью, беспредельной конкуренцией и столь милым сердцу Грано «анархическим беспорядком» и есть та самая стадия, за которой уже маячит коммунизм?

Нет, эта стадия неизбежно порождает то, что так не любит А.Лбов: «организованный капитализм», тот самый монополистический государственный капитализм, между которым и социализмом, как писал Ленин, нет уже промежуточной стадии. И который имел такой государственный аппарат, что  большевики хоть и сломали, но сумели его спецов поставить на службу делу социалистического строительства, несмотря на сопротивление. Вот такого капитализма, нам сегодня и не хватает, тов. Грано. Как не хватало его в самом начале ХХ века, когда  Ленин (В.И.Ленин. Полное собрание сочинений. Т.12. М., 1961.С.134) написал: «…На первый план выдвигаются такие требования, выполнение которых разовьет капитализм, очистит его от шлаков феодализма, УЛУЧШИТ УСЛОВИЯ ЖИЗНИ  И БОРЬБЫ И ДЛЯ ПРОЛЕТАРИАТА, И ДЛЯ БУРЖУАЗИИ» ( выд. мной) .

Не хватало такого капитализма и даже после победы большевистской партии. Поэтому и пришлось чере НЭП более отсталые формы подводить к государственному (словами Лбова, «организованному») капитализму, чтобы от него двигаться дальше, к социализму. Вспомните, как Ленин в своем политическом завещании (когда уже дело социализма казалось выигрышным) призывал Советскую власть и коммунистов развивать «для начала» буржуазную культуру против «махровых типов культур добуржуазного порядка» (В.И.Ленин. Полн. собр.соч. Т 45. М., 1975. С.389).   Или вам и добуржуазные порядки (ох,  как скупались должности при французском дворе  в период, — говорю с придыханием это слово, —  «разложения»  феодальной монархии) милее «организованного капитализма»?

Ошибка тов. Грано состоит в том, что то, что на самом деле представляет собой откат к ранним, более отсталым формам капитализма и потому никакого социализма дать не могущего, им выдается как путь к желаемому разрушению капитализма через его будто бы «разложение».  А то, что переводит его на более высокоорганизованные стадии, трактуется им как укрепление капитализма и едва ли не как стремление его увековечить.

Но товарищ Грано не там ищет предпосылки «разложения» капитализма, где следует. То, в чем ему мерещится «укрепление капитализма» на самом деле заключена его смерть, ибо какие бы формы государственно-монополистического регулирования всех сфер капиталистического общества, — а «борьба режима с коррупцией» на самом деле и  есть всего лишь одно из многих подобного рода проявлений эволюции капитализма  к все более расширяющемуся участию государства в регулировании этих сфер, — не изобретались на том или ином этапе более или менее «организованного капитализма», какие бы рецепты по спасению капитализма борьбой с его вопиющими язвами не придумывались, они упираются в саму основу его существования: в частное присвоение.  Не подталкивать надо рабочих активнее давать взятки, т.е. сращиваться с капиталом, а раскрывать ему эксплуататорскую сущность коррупции при капитализме и объяснять ему, почему ее нельзя победить при капитализме, причем методами этого капитализма.

А потому, хотите вы этого или нет, тов. Грано, России, реставрировавшей капитализм, предстоит, скорее всего, прошагать тот путь, который, да,  удалось  сорвать в 1917г.  Но сегодня у нас больше предпосылок именно для «организованного» капитализма, что уже само по себе приближает нас объективно к социализму. Объективных предпосылок для социализма сегодня даже больше, чем в 1917 г. Не хватает одного: на организованную в государство силу капитала ответить организованной силой пролетариата. Конечно, если тов. Грано и тов. Лбов собираются и дальше разлагать рабочий класс поддержкой коррупции буржуазного аппарата, то перспективы социализма только отдалятся.

А.Чернышев

Мелкий собственник

жло́бство
ср. разг.-сниж.
Жадность и грубость.
Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000.
Синонимы: бескультурье, варварство, грубость, жадность,
жмотство, крохоборство, невежественность, невежество, невоспитанность,
сволочизм, скопидомничанье, скопидомничество, скопидомство
  

Услышал от студентов, как одна моя коллега по профессии призналась им, что иногда не платит за проезд в общественном транспорте. «Я ростом маленькая, — говорит, — сожмусь, меня и не заметят». Я выдержал паузу, не зная как отреагировать. Удивило не проявление маленького жлобства, а само откровение. Как — то не вязалось оно со стереотипным  образом российского интеллигента, который сами же интеллигенты и слепили о себе  за всю историю существования этого слоя. О невероятных его качествах говорят с придыханием, а пишут с большой буквы.  А я отныне при этих разговорах представляю почти гоголевского маленького человечка, ужавшего голову в плечи и кроящего двенадцать рубликов с труда водителя и кондуктора.

Однажды принимал зачеты у студентов-заочников. После того как закончил и остался один, в кабинет  зашла женщина, одна из руководителей этого учебного заведения. Помню ее как грозу студентов. Ее раскатистый голос доносился по всему техникуму. Студенты ее боялись. Но дисциплину она держала. Я подумал, она хочет пообщаться со мной как с бывшим коллегой.  Но робкий тон, с которого она начала, меня насторожил. Слишком уж разительно он отличался от того, что я о ней знал. Оказалось, ее великовозрастный сынок был в командировке и на зачет не пришел. Она просила меня войти в положение и поставить зачет, а в благодарность смущенно протягивала конверт. Я не стал изображать оскорбленного в лучших чувствах. Отнесся с пониманием. Зачет поставил. Конверт не взял. Она была несказанно удивлена. Как, мол, не взять, Александр Юрьевич, все берут, и Вы берите. Знаете, интеллигентно так сказала. Наверно, также она рассказывает студентам о любви к Родине.

Как-то коллега застала меня за чтением томика Ленина. Решила высказаться о роли  его личности в истории. И огорошила: «Я его ненавижу!» Я удивился: «Вам — то чего он плохого сделал?», — спрашиваю. «Да если бы не революция, меня, может, здесь и не было бы!» Я изображаю на лице, что не вижу связи. Оказывается, ее предки держали в Петербурге то ли торговые ряды, то ли что-то  в этом роде. Не помню, как я отреагировал на это сообщение. Скорее всего, из такта,  отнесся с пониманием: причина не любить Ленина, действительно, веская. И теперь, размышляя о судьбах вузовской интеллигенции, я представляю  себе толстую купчиху, выплывающую прямо из пьес А.Н.Островского. Корыстная сущность, знаете ли, сильнее интеллигентского звания.

После одного 8 марта другая коллега говорила мне: «Вот если бы Вы, Александр Юрьевич, были членом профсоюза, Вам бы дали материальную помощь, пятьсот рублей, на подарок жене». Наверно, я ответил бы иначе, если бы не упомянули мою любимую женщину. Покоробленный  в лучших чувствах, я  ответствовал: «Знаете, уважаемая, на подарок жене я зарабатываю. А собес мне пока не нужен. Возрастом не вышел. Вот если бы профсоюз помог мне зарабатывать побольше, я был бы в первых его рядах».  Так я отказался от халявных пятисот рублей. Коллеги удивляются тому, что не вступаю в профсоюз, чтобы получать подарки к Новому году своим детям. Быть членом профсоюза ради мелкой выгоды, — а почему бы и нет!?  А я почему-то предпочитаю зарабатывать.

Читаю студентам лекцию. Не помню в связи с чем заговорили о проблеме нелегальной миграции. Слышу от одного ставшее уже тривиальным жлобское: «Понаехали тут!». Тоже, небось, интеллигентом себя мнит. «Белым воротничком», а, может, «офисным планктоном», а может, и крутым бизнесменом. Ему трудно понять людей, что едут за лучшей долей, в поисках какого-никакого заработка.  Еще противнее слышать от таких: «черные», «хачики», «чурки». Меня прорвало: «А кто их нанимает? Кто их держит за рабов? Разве трудящийся, не паразитирующий, думающий о благосостоянии своей семьи, честно зарабатывающий свой кусок хлеба, заслуживает такого отношения к себе? Это ли повод оправдывать рабовладельцев, даже если они коренной национальности?» В аудитории повисла тишина. Каждый остался при своем мнении. Дискуссии не получилось.

Строим со студентами шкалу доходов. Вывожу на доске девятизначные суммы российских олигархов. В аудитории царит целая гамма чувств:

— Надо же!

— Нет комментариев!

— Во, наворовали!

— Вот, как надо!

Один студент меня спрашивает: «Почему если у человека много денег, то сразу наворовал. Ну, наворовал. Так ведь сумел ведь!» Другой добавляет: «Главное, не  попадаться». «Явно грабить неразумно, но – стриги овец», написал про таких К.Бальмонт в начале ХХ века.

Строим со студентами шкалу престижа. Киллер оказывается выше токаря, учителя, социолога, милиционера. В другой раз один студент, будущий инженер, объяснял выбор бандита словами: «Лучше прожить короткую, но богатую жизнь, чем за копейки горбатиться на заводе».

Студенты искренне убеждены, что источники богатства не имеют никакого значения. А я им отвечаю: «Чем я отличаюсь от вас? Вы восхищаетесь ворованным, а я считаю, что вор должен сидеть в тюрьме».

Тема месяца – рейтинг. Все подсчитывают потери и приобретения в зарплате. По кафедрам распространены дополнительные соглашения к трудовому договору. Одна строчка из него чего стоит! Как у меня, например: «Дополнить пункт 4.1.3: работнику устанавливается выплата стимулирующего характера за высокий профессионализм и качество выполняемой работы в соответствии с показателями рейтинговой оценки в размере 147 руб. 35 коп. в месяц на срок с 01.01.2013 до 31.12.2013». Полбатона колбасы «за высокий профессионализм»!

Назревает небольшой «бунт». Кто-то предлагает провести «круглый стол». Я призываю не подписывать соглашения. Заведующий сразу дистанцируется: «На баррикады не пойду». Ропот стихает, и по кафедре зашелестело до боли избитое и монотонное: «какой смысл?» да   «уже все решено»…  Я машу рукой и понимаю, что меня же крохобором и выставят.

Мой бунт так и останется индивидуальным. Теперь мое будущее – только в моих руках.

Воистину многолики проявления  жлобства, особенно если оно рядится в интеллигентские одежды. Вот я и подумал, что же погубило КПСС и Советскую власть? Крайнее мелкособственничество, проявлявшееся во всех социальных слоях общества, особенно противное, потому что пафосное,  в интеллигентской среде, а сегодня пышно расцветшее. Помню, как в середине 90-х, будучи журналистом, брал интервью у одного профсоюзного лидера на заводе. Объясняя мотивы участия в выборах, он обронил: «Своя рубашка, знаете ли, ближе к телу». Я был готов провалиться на месте. Откуда, думаю, у кадрового рабочего с горячего производства откровенно кулацкая мораль?

Настоящие коммунисты проспали процессы возвратного классообразования. Они думали, что спустя три поколения после Октябрьской революции никаких «родимых пятен» капитализма не осталось, а пугать потомками кулаков и нэпманов, только и думающих о реставрации капитализма, – злопыхательство над «историческим выбором народа». Оказалось, этот «народ» держит большую фигу в кармане, склонен к мелкому крохоборству,  к зависти даже к ворованному, любит продавать и продаваться, готов оправдывать  и «барство дикое» и ненавидеть всеми фибрами своей души всех, кто физиономией не вышел, даже честного трудящегося.

Про этот «народ» написал актуальное и сегодня стихотворение «Человечки» К.Бальмонт:

Человечек современный, низкорослый, слабосильный,

Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин,

Весь трусливый, весь двуличный, косодушный,

щепетильный,

Вся душа его, душонка – точно из морщин.

Вечно должен и не должен, то – нельзя, а это – можно,

Можешь карты, можешь мысли передернуть – осторожно,

Явно грабить неразумно, но – стриги овец.

Монотонный, односложный, как напевы людоеда:

Тот упорно две-три ноты тянет-тянет без конца,

Зверь несчастный существует от обеда до обеда,

Чтоб поесть – жену убьет он, умертвит отца.

Этот ту же песню тянет, — только он ведь просвещенный,

Он оформит, он запишет, дверь запрет он крючок.

Бледноумный, сыщик вольных, немочь сердца,

евнух сонный,

О, когда б ты, миллионный, вдруг исчезнуть мог!

А.Чернышев

«Советы без коммунистов»: исторический финал

I

В период горбачевской перестройки перестают работать прежние механизмы по регулированию состава выборных органов власти, составляющие одну из функций правящей партии при социализме. Хотя первоначально под перестройкой работы Советов подразумевалось вовсе не радикальное обновление их составов и выведение из-под партийного руководства. Так, на XXVII съезде КПСС (1986 г.)  была обозначена задача обновления состава Советов, внесения корректив в избирательную практику с целью того, чтобы «депутатами избирались наиболее достойные люди, способные на высоком уровне вести государственные дела». На январском (1987 г.) пленуме ЦК КПСС М.С.Горбачев прямо предложил начать избирательную реформу и всенародно ее обсудить. Впервые на государственном уровне прозвучал призыв обсуждать на предвыборных собраниях несколько кандидатур, что должно было «позволить каждому гражданину выразить свое отношение к более широкому кругу избирателей, а партийным и советским органам — лучше знать настроения и волю населения».

Таким образом, начиная с 1987 года, в деятельности Советов начинают происходить важные перемены. Согласно постановлению ЦК КПСС «О проведении выборов в местные Советы народных депутатов, народных судей и народных заседателей районных (городских) народных судов» от 17 февраля 1987 года предполагалось наличие нескольких кандидатов по одному округу.  Кроме того, рекомендовалось отказаться от практики избрания депутатами Совета работников исполкома, а также более двух- трех сроков подряд.

Всего при численности депутатских мандатов всех местных Советов СССР в 2 млн 322 тыс., в 1987 г. было выдвинуто около 4 млн.кандидатов.

Расширение демократических механизмов (альтернативности и конкурентности на выборах, ослабление контроля партийных органов за качественными характеристиками, прежде всего, социально-классовыми, кандидатского корпуса) привело к усилению тенденций стихийности и случайности в выборных кампаниях. Расширительное понимание демократии как демократии «вообще», т.е как общедемократического движения не требовало учета влияния социально-классовых различий избираемых, объективную противоречивость их интересов.

А ведь уже первые мероприятия перестройки показывали глубину расхождений между разными социальными интересами, которая со временем только усугублялась. Так, после выборов в местные советы в 1987 г. крайкомы и обкомы сообщали в ЦК КПСС, что выборы прошли «во многом необычно». В частности, кандидатами в депутаты было выдвинуто около ста тысяч человек, из числа тех, кто не предусматривался в предварительном порядке для выдвижения; при выдвижении не были поддержаны более тысячи партийных, советских работников, хозяйственных руководителей. Резко увеличилось число голосовавших против кандидатов, в том числе против кандидатов в депутаты в краевые, областные  Советы – в 9 раз, в районные Советы – 6,3 раза, в сельские Советы – в 4,8 раза. Число же избирателей, уклонившихся от участия в выборах, и вовсе увеличилось в 29 раз.

Как сообщала газета «Аргументы и факты», на первых альтернативных выборах по многомандатным округам не получили доверия избирателей и оказались среди резервных депутатов более 200 партийных работников, свыше 2 тыс. хозяйственных руководителей, 691 руководящий советский работник.

Внедрение принципа альтернативности сразу показали сокращение возможности партийных комитетов по регулированию состава советов, растущие настроения избирателей, направленные  против управленческого аппарата.  Как пишет исследователь Д.Г.Красильников, «новый принцип выборности депутатов, снижение роли партийных органов в формировании депутатского корпуса и антибюрократическая тенденция создавали условия для основательного   изменения состава Советов».

Данные социологических опросов населения на тему «Как идет перестройка?», проводившиеся ВЦИОМ,  из года в год показывали нарастание внутренних противоречий, причем все больший вес  среди них занимали именно социально-классовые. Так, в 1989 г. по сравнению с 1988 г., уменьшилось число респондентов, видевших причину  возникающих трудностей в «засилье бюрократов» (с 41,4% до 39,1%), зато увеличилось число тех, кто называл причинами коррупцию, пьянство, спекуляцию, воровство, то есть проявления мелкобуржуазной стихии (с 56,8% до 58,5%). А 35,9% опрошенных отметили впервые появившийся в опросе такой фактор как влияние мафии и организованной преступности. Также уменьшилось число респондентов, полагающих, что от идущих в обществе перемен в первую очередь выигрывают крестьяне (с 6,9% до 4,9%), рабочий класс (с 7,1% до 5,7%) и интеллигенция (с 3,6% до 2,0%). Зато стало больше тех, кто к выигрывающим от перестройки отнес руководящих работников (с 8,3% до 18,3%), кооператоров и вообще частников (с 53,2% до 58,7%), а также махинаторов и жуликов (с 20,7% до 38,7%).

Таким образом, реальная действительность расходилась с утверждениями официальной пропаганды о том, что главным тормозом на пути реформ являлись главным образом консерватизм и корыстные интересы управленческого аппарата. Но партия давно отказалась от классового подхода к анализу развития советского общества. Вместо глубокого анализа социальной неоднородности и противоречивости советского общества,  социальной структуры власти, в которой были представлены и противоборствовали противоположные взгляды, идеи и интересы, вплоть до антисоветских, партийное руководство и партийная теоретическая мысль скатились на анархистские позиции, а то и прямые заимствования из буржуазных политических систем.

С точки зрения официальной идеологии в стране строящегося коммунизма не могло быть классовых противоречий. И уж тем более каких-либо «пережитков капитализма» или даже совершенно архаичных, доиндустриальных. «Мы же сейчас подготовлены политически, опытом жизни в социалистическом обществе, — успокаивал советских людей М.Горбачев в начале перестройки. — Мы же пришли к этому этапу перестройки не откуда-то – разъединенными, придерживающимися различных идеологий, различных ценностей, политических взглядов, мы все – поколения социалистического периода, и наш главный капитал сформировался здесь. И надо этот капитал использовать. Может быть, это самая уникальная возможность. Такой сплоченностью располагает единственное общество в мире, каким является Советский Союз».

Но провозглашение общедемократических принципов на практике приводило сначала к противопоставлению интересов различных групп и институтов советского общества, затем усилению их противоречий и конфликтности, перераставших в открытую непримиримую борьбу. Реформаторское крыло, разрабатывавшее проект политической реформы, недооценило социальные противоречия советского общества. Так, выступая на совещании в ЦК КПСС по вопросам подготовки и проведения выборов народных депутатов СССР 21 декабря 1988 г., член Политбюро и секретарь ЦК КПСС В.А.Медведев призывал партийные организации на местах при проведении идеологической работы «способствовать не усилению разногласий, не выпячиванию  противоречий, а консолидации всех сил общества, выступающих за перестройку и обновление».

Ошибка здесь состояла в том, что нельзя было идти на внедрение принципа альтернативности при выдвижении кандидатов, предвыборных программ ожидая, что между ними не может быть серьезных разногласий и противоречий. Как это не парадоксально, горбачевское окружение, поощряя альтернативность, само оставалось в рамках безальтернативного мышления. Вместо того, чтобы четко делать выбор в пользу одной альтернативы и требовать от партии единства действий в отношении этой альтернативы и консолидироваться против других альтернатив, было заявлено о самоценности каждой из них и равнозначности их друг с другом. Поэтому партийным организациям на местах хоть и предлагалось «учесть имеющийся опыт», но при этом предоставлялось «больше свободы в выборе средств и форм идеологической работы в предвыборный период», предлагалось «не навязывать для всех одну и ту же рекомендацию.

На этом же совещании с инструктивным докладом выступил кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС Г.П.Разумовский. По мнению Г.П.Разумовского, избирательная кампания – это «незаменимый стимулятор демократии», «возможность широко вовлечь миллионы людей в активный политический процесс». Таким образом, вновь между социализмом и общедемократическим движением масс ставился знак равенства. Поскольку «каждый демократический шаг поднимет из глубин народа целый поток встречной инициативы», было «важно сразу же поставить дело так, чтобы эта борьба велась в рамках социалистической морали, на принципах уважения чести и достоинства каждого советского человека».

 Таким образом, партийное руководство заботило только то, что на выборах те или иные кандидаты могут отступать от норм нравственности. Вот такое представление о политике как борьбе нравственных и безнравственных людей предъявлялось первым секретарям, которым предстояло заниматься выдвижением кандидатов, организационной, идеологической работой на выборах.

 Г.П.Разумовский предупреждал секретарей, что «будут ситуации, когда партийным организациям придется, проявляя такт, следить лишь за этической стороной избирательной кампании». Фактически это означало принижение идеологической и политической сторон предстоящей кампании, обезоруживало партийные организации перед возможными столкновениями не только на идейно-политической почве, но и, что более  существенно, на социальной. Последнее отметалось сразу. «Неприемлемо противопоставление так называемым «официальным» кандидатам кандидатов якобы от «народа», — инструктировал Г.П.Разумовский. Очевидно, что такого противопоставления не случилось бы, если бы партийные органы целиком взяли  на себя взяли функции по выдвижению, ведению кандидатов и организации за них голосования. Но это означало бы взятие на себя аппаратом определенных функций регламентации избирательного процесса. А это значило бы навлечь на себя упреки критиков «командно-административной системы», против которой, как объявлялось,  и затевалась политика демократизации.

 Все это могло привести вообще к дистанцированию партийных комитетов от всякого «официального» выдвижения, «официальной» поддержки (во всяком случае, открытой) строго определенных  кандидатов, подталкивало к работе со всеми кандидатами (включая, с самовыдвиженцами), что еще более размывало идейное ядро партийности, порождало идейную всеядность, неразборчивость, страх навлечь на себя гнев «народа». Партия пасовала перед беспартийностью масс, делая вынужденно ставку не на наиболее идейно выдержанных кандидатов, а на наиболее популярных среди массы избирателей. При  этом партийным комитетам просто физически не удалось бы в равной мере  уделить внимание всем кандидатам. А поскольку не удалось бы обеспечить равных условий, а, главное, возможностей для всех кандидатов, неизбежно началось бы их противопоставление, чего так хотелось избежать М.С.Горбачеву и его окружению.

«Если раньше партия до мелочей опекала предвыборный процесс, — пишет в своих мемуарах Е.Лигачев, — то теперь, при переходе к альтернативным выборам, она … почти полностью отстранилась от участия в политической борьбе. Это было поразительно! Во всех странах развитой демократии именно в предвыборный период, когда нарастают острота, накал борьбы, происходит активизация партийных структур.

У нас же случилось наоборот!».  По воспоминаниям бывшего руководителя московской парторганизации Ю.А.Прокофьева, «когда готовили выборы, орготдел и отдел пропаганды и агитации ЦК запрещали партийным органам вмешиваться в подготовку выборов, мотивируя тем, что «у нас одна партия и наш народ сознательный».

 К этому фактически подталкивал партийные комитеты на местах само Политбюро устами Г.П.Разумовского: «Идти не от цифры, а от живых людей, советоваться с народом, знать настроения коллективов, различных общественных групп – такой путь демократичен, понятен, эффективен».  Отказ от разнарядок, которые почему-то однозначно были отождествлены с формализмом, был понят как отказ от регламентации вообще. Имея в виду последнюю отчетно-выборную кампанию в партии, Г.П.Разумовский заявлял: «Мы убедились, что отсутствие регламентации сделало выборы более естественными, живыми, состязательными».  Поскольку без какой-либо регламентации не ведется никакая деятельность, подобные установки подталкивали партийные организации к самодеятельности, стихийности в таком важном политическом мероприятии как выборы народных депутатов. Причем заранее еще не избранные депутаты объявлялись достойными, поскольку якобы «сама жизнь расставит все по своим местам». Г.П.Разумовский выражал уверенность, что в новом депутатском корпусе  будут депутаты из рабочих, колхозников, интеллигенции, женщины, молодежь, коммунисты и беспартийные и т.д.

Уже первая выборная компания 1989 г. свидетельствовала об усилении тенденции противопоставления и взаимного отчуждения различных групп общества: рабочие не голосовали за рабочих, а интеллигенция — за интеллигенцию. Одни руководители состязались с другими, одни группы интеллигенции с другими группами интеллигенции, одни кандидаты-рабочие с другими кандидатами – рабочими  и т.д. по нарастающей. Вопрос о соответствии депутатского корпуса социальной структуре общества уже не возникал. В своих воспоминаниях о «рождении советского парламента» А.Собчак так описывает этот   момент предвыборной борьбы: «Балтиец явно наберет куда больше очков. Он говорит неловко, но прямо: я, мол, за рабочих, я буду защищать их интересы, я считаю, что интересы рабочих должны защищать рабочие, а всякие профессора не знают, как рабочие живут».

Выборы со всей ясностью показали мнимость провозглашавшегося «идейно-политического и морального единства советского общества». Конечно, это еще не было четким осознанным проявлением классового сознания, но обозначало тенденцию размежевания уже не только по идейным основаниям, но по социальному признаку: по принадлежности человека, кандидата на высшие выборные должности к определенному социальному слою. Кого поддерживать в этой борьбе: рабочего или профессора, тем более если они оба коммуниста, тем более если провозглашается «общенародный» характер советского государства?

Дезориентировало  то, что подавляющее большинство кандидатов были членами партии. После выборов в Политбюро даже возобладала точка зрения, что они стали безусловной победой партии, поскольку более 80% избранных были членами КПСС, что существенно превышало численность коммунистов в прежнем составе Верховного Совета СССР.  Однако, как показали последующие события, это была не победа партии, а шаг к ее поражению и отлучению от власти руками… самих коммунистов.

Во-первых, такое представительство членов партии в высшем законодательном органе  вело к отчуждению основной массы беспартийных от власти, что противоречило ортодоксальному  марксизму-ленинизму, провозглашавшего идеалом участие каждого  трудящихся  в делах управления социалистической республикой. Во-вторых, партия теперь могла рассматриваться как едва ли не единственный канал политической мобильности, позволяющий общественно-активным гражданам рассчитывать на прохождение в народные депутаты. А ведь одним из преимуществ Советской власти перед буржуазным парламентом была возможность стать депутатом для беспартийного, чего, например, в сегодняшней России просто нет. В этом должен был проявляться больший демократизм Советской власти по сравнению с любой парламентской республикой. В-третьих, депутаты, обязанные своему продвижению партийным комитетам (а выдвинутые  от общественных организаций, тем более), оказывались   наиболее подверженными колебаниям партийного курса, бездумно «во имя консенсуса» следуя всем новациям горбачевских реформаторов.

Парадокс ситуации состоял в том, что в условиях однопартийной системы КПСС соперничать было не с кем. Поэтому коммунистам приходилось конкурировать друг с другом во имя принципа альтернативности. Многие депутаты-коммунисты, поскольку их не выдвигали, за них не боролись собственные партийные организации, а предвыборная программа была основана на их личных воззрениях, считали, что никакими обязательствами перед партией они не связаны.  Многие из них не желали поддерживать (прямо или скрытно) публиковавшиеся предвыборные платформы областных, районных, городских парторганизаций. Понятно, что в достаточно жестких условиях предвыборной конкуренции требования партийной программы и устава уступали интересам иного порядка, что еще более подрывало дисциплину и единство партии.

 Обретение нового депутатского статуса многими коммунистами использовалось не только как способ ухода от партийного контроля, но и для полного разрыва с партией, которая уже была не в состоянии выполнять функцию карьерного «лифта». Так, в Пермской области только за 1990 г. вышел из КПСС каждый десятый депутат-коммунист. В ряде советов этот процент был еще выше. В областном совете и Свердловском районном совете Перми за это время покинули ряды партии около 11% депутатов, в Кировском райсовете Перми – 12,8%, в Верещагинском горсовете – 13%, в совете города Александровска – около 20%.

Поскольку партийность с течением времени начинала больше мешать кандидату, чем помогать в предвыборной борьбе, акцент в агитационной работе переносился на достойные личные качества. Народные депутаты – коммунисты все сильнее дистанцировались от своей партии, ссылаясь, как, например, А.Собчак, на «собственную депутатскую свободу», или, как депутат И.Заславский, на «совесть», или как депутат Н.Травкин, сначала  на «здравый смысл», а уже потом на «что-то человеческое».  «Важно, чтобы в Советы были избраны люди, пользующиеся авторитетом у населения и способные по-новому повести дело», — говорилось  в постановлении Политбюро ЦК КПСС «Об итогах сентябрьского (1989) Пленума ЦК КПСС» от 11 октября 1989 г.

Абстрактность политического анализа, оторванность от реалий с каждым днем обостряющейся политической борьбы – вот что лежало в основе подобных деклараций. «По-новому повести дело» как?  В каком направлении? В чьих  интересах? «Пользующиеся авторитетом» у какой части «населения»? Без ответа на эти вопросы никакая политика не делается. Без ответа на эти вопросы даже избранный депутат оказывается, как признавал на своем опыте А.Собчак, «политической единицей», а то и «политической одиночкой».

         С одной стороны, при выдвижении кандидатов всячески подчеркивался «критерий компетентности», «способность занимать самостоятельные позиции», а не «критерий анкетный». Но, с другой стороны, только по «критерию компетентности» все труднее становилось объяснять растущие экономические трудности и ширящееся сопротивление политике перестройки разных социальных групп советского общества. С одной стороны, главной задачей объявлялось «адекватное представительство интересов различных групп трудящихся, слоев населения, представительство не только в общественных организациях, но и во внутренних органах управления». Но, с другой стороны, уже выборы народных депутатов СССР в 1989 г. привели к тому, что рабочие, как и крестьяне, оказались «недопредставлены» в высшем органе власти, а доля руководящих работников значительно превысило их долю в составе населения. Партийная наука не могла ни объяснить это несоответствие теории практике, ни дать ответ, «как это дело пойдет дальше».

На выборах все большую роль играли не социальное положение кандидата и   его партийная принадлежность.  Последний факт мог даже дискредитировать кандидата. Так, по данным Института социологии АН СССР, при выборе избиратели руководствовались: привлекательностью избирательной программы (40 % опрошенных), личными качествами кандидата (36 %). Но вместе с тем немало людей (19 %) выбирали конкретного кандидата, потому, что он не был членом партии.

Многих кандидатов в депутаты вычеркивали из бюллетеней только «за должность». Негативное отношение к партийному аппарату в 1990 г. стало своеобразным стереотипом мышления, так как такое отношение воспринималось априорно, без подтверждения личным опытом общения. По данным социологов АОН только 10-12 % опрошенных избирателей имели личные или деловые контакты с работниками партийных органов, а 9/10 беспартийных трудящихся получали сведения о них только через средства массовой информации, в которых преобладали публикации и передачи критической направленности по отношению к партийным руководителям.

Поэтому подавляющее большинство мандатов, доставшихся коммунистам, не служит показателем победы КПСС на выборах, т.к. избиратели, как показали опросы общественного мнения, голосовали за конкретного кандидата, не придавая особого значения его партийной принадлежности. Немаловажное значение играли тот факт, что депутаты с партийным билетом далеко не были едины в своих взглядах, а чем выше был ранг партийного работника, тем большей становилась вероятность его не избрания.

Тем не менее выиграть в этой борьбе могли кандидаты, наиболее близко стоящие к организационным и материальным ресурсам, к механизмам их перераспределения или заручившиеся поддержкой тех, кто ими обладал и распоряжался. Такую функцию «просеивания» кандидатов в ходе избирательной кампании 1989 г. могли выполнять окружные собрания, а потому дальнейшая борьба во многом зависела от их представительности. Состав участников окружного предвыборного собрания формировался по трем разным квотам: от трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, от трудовых коллективов, не выдвигавших кандидатов и от населения. При этом у трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, квота была наиболее высокой. Большая часть кандидатов была сконцентрирована в округах, где было много предприятий и организаций. Тем самым кандидаты, выдвинутые трудовыми коллективами нескольких предприятий, получали заметное преимущество.

 Таким образом, состав окружных собраний  зачастую не отражал фактического состава избирателей. Как сообщал, например, в ЦК КПСС секретарь Пермского обкома партии Б.Демин, количество рабочих на окружных собраниях не превышало 20-25%. Бывало и так, что советы трудовых коллективов делегировали своих представителей на окружные собрания по принципу: «кто посвободнее на работе». Поскольку предвыборная агитация происходила без отрыва от основного места работы, трудно было подобрать и организовать работу доверенных лиц кандидатов.

Наиболее сложным было выдвижение собраниями по месту жительства.  Для их организации требовалась инициатива либо самой избирательной комиссии, либо органа общественной самодеятельности населения. Например, в Тюменской области не состоялось ни одного собрания по месту жительства для выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР. Там, где собрания избирателей по месту жительства все-таки состоялись, большого влияния на ход избирательной кампании они не имели. Самостоятельного выдвижения они не производили, а лишь обсуждали кандидатуры, выдвинутые заранее в трудовых коллективах. В  Омске прошло всего два таких собрания, на них обсуждались кандидатуры уже предложенные для избрания народными депутатами различными трудовыми коллективами. Основной причиной непопулярности такой формы выдвижения объяснялась отсутствием организаций общественной самодеятельности по месту жительства.

Выборы делегатов от населения проходили в рабочее время, что затрудняло участие в них работающих жителей, зачастую их проводили их руководители коммунальных служб и ветеранских организаций.  Лишь в очень небольшом числе округов предвыборные собрания откликались на призыв демократической общественности — представить к регистрации всех выдвинутых кандидатов, т.е. отказаться от роли фильтра и не лишать граждан возможности самим сделать выбор.

Очевидно, что по мере разгосударствления собственности, коммерциализации деятельности организаций, особенно тех, в чьих помещениях могли бы собираться избиратели, а тем более после приватизации, реализовать свое право на выдвижение, агитацию или отзыв депутата стало бы еще сложнее. Таким образом,  даже выборы от трудовых коллективов не давали автоматического роста рабочей прослойки в представительных органах власти.

Надо отметить, что чем более высока была степень конкурентности, тем меньше было шансов на выборах у кандидатов из рабочих и крестьян.   Так, на российских выборах 1990 г. степень конкурентности была значительно выше, чем на союзных выборах годом ранее. На этапе выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР около 190 избирательных округов оказались безальтернативными, после проведения окружных предвыборных собраний число безальтернативных округов увеличилось до 384. Ко дню голосования это число возросло до 399 (около 27%). В большинстве округов (952) конкурировали всего по два кандидата. Всего по 750 территориальным округам баллотировался 1431 кандидат, по 750 национально-территориальным — 1419 кандидатов. На 1068 мандатов российских депутатов баллотировались 6705 кандидатов (в среднем 6,3 кандидата на один мандат). Безальтернативных округов было всего 33. В результате, рабочих и крестьян среди народных депутатов стало еще меньше.

Дело не только в их низкой политической конкурентоспособности. Просто российские выборы происходили тогда, когда уже не было статьи в Конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС», поэтому и роль партийных комитетов в организации и проведении предвыборной кампании объективно уже не могла быть той, что еще годом ранее. Да и механизм окружных предвыборных собраний во время российских выборов уже не применялся.

Это доказывает, что без своей классовой партии рабочий класс не просто теряет власть, но утрачивает сколько-нибудь значимое политическое представительство своих интересов. Его представительство, пропорциональное доле в населения и экономической роли, могло обеспечиваться правящей партией, которая посредством разнарядок регулировала состав представительных органов, да еще при этом сохраняла собственное идейное и организационное единство. А оно в это время уже трещало по швам. «Все мы, члены политбюро, недооценили в тот период складывавшуюся обстановку. Шла напряженная, первая в нашей жизни альтернативная предвыборная борьба, а нам внушали: потише, потише…», — сокрушается сегодня тогдашний член горбачевского политбюро Е.Лигачев.

(продолжение следует)

Формат газеты не позволяет привести все ссылки на использованные источники. Редакция приносит извинения читателям. Автор несет ответственность за достоверность цитат и фактов.
 

А.Чернышев

Как КПСС предавала Советскую власть (часть 2)

Продолжение. Начало см. №26

II

По замыслу «прорабов перестройки», не хотевших возвращения к «узкоклассовому» подходу, Советы должны были стать общенациональными представительными учреждениями, избираемыми в территориальных избирательных округах. Об этом свидетельствовал утвержденный в 1988 г. проект политической реформы. Была избрана формула «Советы + Съезд народных депутатов», что по сути своей означало сочетание советской формы власти с учредительным представительным учреждением, избираемым на основе свободных, прямых, альтернативных выборов по мажоритарному принципу.

Советы помимо того, что были демократическими органами власти трудящихся масс, в отличие от буржуазного парламентаризма осуществляли свою деятельность на непрофессиональной основе (народный депутат не получал зарплату). Следовательно, в условиях выборов, они были незащищены от проникновения случайных, некомпетентных и даже чуждых социализму элементов. Этот объективный недостаток всех представительных институтов компенсируется в буржуазном обществе кадровыми политическими партиями и исполнительным аппаратом. В условиях социалистического строительства — руководящей ролью коммунистической партии. В период перестройки разгром партийных кадров продолжался вплоть до последнего дня существования КПСС. «Генеральный курс» развития страны может обеспечить правящая партия. Выборные органы власти именно в силу широкой представительности, и, следовательно, демократичности, такую функцию выполнить не могут. Фактически переизбыток демократичности — это становление некомпетентности. Представительный характер этих органов предполагает ту или иную степень социальной неоднородности депутатского корпуса, а значит, борьбу и согласование разных, противоречивых, а то и противоположных интересов. Чем больше количественно этот орган и качественно разнороден, тем менее управляем. А значит, объективно возрастает роль профессиональных исполнительных органов, т.е. той самой демонизированной перестройщиками «командно-административной системы», а на самом деле обычного административно-распорядительного аппарата, без которого не обходится ни одно современное общество, не обойдется и социалистическое государство на этапе перехода от капитализма к коммунизму. Суть дела лишь в том, кто реально владеет этим управленческим аппаратом, чьим интересам он поставлен на службу, насколько профессионально он проводит политику тех или иных классов общества. Продолжить чтение

Буржуазные идеологи за работой

Классовое господство не может быть полным, пока оно не закреплено политически и идеологически через правящую политическую партию, подчиняющей себе государственный аппарат власти. Партии становятся не просто выразителями социальных интересов, а выполняют функцию формирования, институционализации и ретрансляции идеологии определенных классов общества.

После двадцати лет сплошной «деидеологизации» профессиональные идеологи снова востребованы. Еще в начале 2006 года выступая перед активистами «Единой России» тогда еще помощник Президента России В.Сурков призывал партию «для того, чтобы она могла сохранить свое доминирующее положение в политической системе» «активнее овладевать навыками идеологической борьбы». [1] Продолжить чтение

Является ли Россия империалистической державой?

Идеология нынешней власти в России – это идеология государственно-монополистического капитализма, очищаемого от всяких остатков социализма, пытающегося «собрать расползающуюся страну», найти свое «суверенное», «национально самобытное» место в системе мирового империализма.

Государство служит той части крупной российской буржуазии, коммерческие интересы которой направляют ее усилия уже не столько на внутренний, сколько на рынки других государств. Российские миллиардеры становятся глобальными игроками, усиливая экономическое соперничество в мире. Президент РФ В.Путин призывает начать «серьезный разговор с участием политиков, бизнеса и науки о путях содействия свободному перемещению капиталов, товаров, услуг, трудовых ресурсов на европейском и азиатском континентах. Россия, с ее геополитическим положением, может и будет играть здесь соответствующую роль и будет оказывать таким процессам всемерное содействие» [1]. Продолжить чтение

Интеллигенция и капитализм

Одним из точных индикаторов, свидетельствующим о переходе «класса в себе» в следующее состояние «класса для себя» является складывание идентифицирующей себя с этим классом интеллигенции, способной производить и транслировать в обществе значимые ценности этого класса. Зрелость класса проверяется его способностью выдвигать из своих рядов собственных идеологов, комментаторов, пропагандистов, способных, как говорит ответственный за идеологическую работу в «Единой России» Иван Демидов, закладывать в сознание «какие-то принципиальные коды».[1] Продолжить чтение