Герой ненашего времени. Чеченские войны в прозе Павла Зябкина

В современной российской прозе не так уж много вещей, достойных внимания. Сегодня мы публикуем обзор произведений автора, чье творчество является примером качественной литературы, посвященной социальной тематике

Оказавшись выброшенным из жизни, он стал опускаться на дно. Оно и немудрено, кроме профессии юриста он ничего больше не освоил. Да хоть бы и освоил, всё одно: заводы стоят, люди не получают годами зарплату, а с экранов звучат призывы жить красиво и обогащаться. Кто-то и следует этим призывам. Те, у кого локти покрепче и зубы острее. Вот они и живут красиво, а тут хоть упрись и в лепешку разбейся так и будешь нищетой. Хорошо быть безмозглым ослом, ничего не замечать, что вокруг творится, верить в то, что все будет хорошо. А почему оно будет хорошо? Ну, скажите, что те, кто урвал все от жизни, возьмут так все и отдадут. Да полно, не для того хапали.

Локальные конфликты оставляют после себя не только разрушения, перекроенные границы и международные проблемы. Они оставляют людей, которые объективно, вне зависимости от принятой стороны и собственных иллюзий, остаются проигравшими. Иногда они это осознают. Иногда они даже выживают и приносят свои взгляды на «гражданку». И если жизнь не добивает таких ветеранов «после», то явно не их приглашают для интервью, выступлений перед школьниками или речей на массовых мероприятиях. Еще реже они сами берутся за перо, чтобы донести не только голые факты из пережитого, но и протест против происходящего.

В условиях, когда большие «империи» снова начинают толкаться локтями, а локальные конфликты вспыхивают один за другим, вовлекая нашу страну в новые «маленькие победоносные войны», мы как никогда нуждаемся в понимании локальных конфликтов, в том числе и через творчество солдат. Войны, как и прежде, корёжат, деформируют сознание их участников, но в новую эпоху этот процесс имеет существенные отличия. Сегодня хотелось бы познакомить вас с писателем, ветераном боевых действий, который в своих художественных произведениях достаточно близко подошел к пониманию многих социальных реалий 90-х.

Павел Зябкин

Павел Владимирович Зябкин родился 10 января 1967 года в Воронеже. Его биография мало отличается от тысяч других: школа, служба в Советской Армии, затем высшее образование по юридическому направлению. После выпуска, который совпал с распадом Союза, Павел Владимирович в течение почти трёх лет работал следователем в одном из сельских районов Воронежа, но был уволен по статье «недостойное поведение в быту» (напившись, вступил в конфликт с соседом, закончившийся для последнего тяжкими телесными). Некоторое время пытался работать адвокатом, затем окончательно стал безработным. С мая 1995 года по апрель 1996 участвовал в боевых действиях на территории Чеченской Республики в качестве контрактника, где дослужился до командира отделения огнемётчиков и получил ряд боевых наград. В 1997-1998 гг. также проходил службу на контрактной основе, но уже в родном Воронеже. В период между службой в воронежской части и участием во Второй чеченской кампании работал охранником. С июля 2000 по январь 2001 снова в рядах федеральных войск, теперь уже в военной полиции. После возвращения со Второй чеченской войны увлекся литературой и в 2006 году стал членом Союза журналистов России, но пробыл там всего несколько лет. Работал дворником, параллельно получая второе высшее образование в РГСУ. Жил одиноко, нажив из имущества только кота и хронический алкоголизм, о которых одинаково много шутил с редкими собеседниками. В 2014 году уехал добровольцем на Донбасс, где в первом же бою и погиб.

Не так уж и много сведений о нем можно найти в Сети, большая часть из них – в его же произведениях, так как практически все они автобиографичны. Одно в его биографии неизменно – после распада Союза он всегда был на дне социальной иерархии. Уже в этом проглядывает некий «социальный реваншизм». И это, кстати, у него очень откровенно выражено:

Тот взлет, когда ему, вчерашнему солдату с рекомендацией воинской части удалось поступить на юридический факультет университета, был возможен только в то время и в том месте. Потом, когда он уже учился, жизнь потрясли реформы и ориентиры поменялись. Все что вчера было хорошо – стало плохо. Красное знамя поменяли на зеленое – цвета долларовой бумажки, и понеслось.

Что же можно сказать о взглядах Павла Зябкина? Ответ, конечно, немного предсказуем. Они представляют собой причудливую эклектику где-то в левом спектре, очень характерную для эпохи больших перемен и совершенно нехарактерную для остальной прозы о Чеченском конфликте.

Павел Зябкин был апологетом советского строя и критиком только-только народившегося российского капитализма. Достаточно ознакомиться с его эссе «Нищета идеи коммунизма», которое, несмотря на название, целиком и полностью посвящено отстаиванию идей социализма так, как сам автор их понимал. Рекомендую приобщиться и не воротить нос – значительная часть наших сограждан слово «социализм» до сих пор понимает на уровне Зябкина и не иначе. О его художественной прозе мы сегодня поговорим отдельно, но и там «антикапиталистические» мотивы очень ярко выражены.

Далее – он был верующим и даже пытался получить богословское образование, хотя его воззрения скорее ближе к «толстовству», чем к ортодоксальному православию. Взять хотя бы этот пассаж:

Проходя мимо храмов ему хотелось зайти, но вид дорогих автомашин у церковных дверей, ларьков торгующих церковными атрибутами, с жадными старушками сидящими за их кассами, отвращали желание. Возвращали с небес на землю. У него просто выработался какой-то обостренный нюх на фальшь и бездушие. Очень нездоровый и ненужный дар. Тяжело жить с этим даром.

Да что уж там, у автора есть целый очерк «Храм златого тельца», целиком и полностью посвященный обличению современной церкви и Храма Христа Спасителя в частности. Автор ярко иллюстрирует процесс превращения религии в товар, но наивно стремится отделить его от собственно самой идеи бога, вывести ее из под удара.

Таким образом, перед нами слегка нетипичный «национал-коммунист» излома 1990-2000-х, со всей сопутствующей мешаниной в голове, но праведным гневом против нового строя на устах. Заслуживает ли внимания подобный автор? Если вы найдете иной взгляд «слева» на Чеченские войны 90-х от участников самих боевых действий – предлагайте. Нужно понимать, что не бывает людей “вообще”, в отрыве от своей эпохи. Зябкин – сын своего времени, и он собрал в своём сознании лишь те элементы, которые современность ему могла предложить.

Герой ненашего времени

Литературное наследие Зябкина более чем скромно. Несмотря на свои усилия писать в жанре фантастики, попытки участвовать в каких-то литературных конкурсах, он так и остался автором одной темы и одного направления – крайне неудобного, никому не нужного и никем не востребованного. Типичный забытый писатель, коих, если собрать вместе, можно выделить в отдельное направление исследований.

У Павла Владимировича всего две крупные работы: сборник рассказов «Солдаты неудачи» и «Герой ненашего времени» – автобиографичное художественное произведение с измененными именами действующих лиц. Помимо этого еще ряд небольших рассказов на военную тематику, эссе и очерков, о паре которых мы уже упомянули. Большой интерес представляют его статьи вроде «О торговле оружием в Чечне», «Мирная жизнь в Чечне», «Как получали боевые» и прочие. Это настоящий кладезь для человека, интересующегося исторической антропологией и стремящегося проникнуть в психологию солдата. Зябкин расписывает в них весьма тривиальные вещи: как торговали с местным населением, где спали, что ели, как оборудовали позиции, какая была система начисления зарплаты, из чего состоял досуг… Невольно создается ощущение, что он будто бы специально работал на будущих историков, так как люди редко нисходят до того чтобы во всех подробностях описывать то, что для них стало рутиной.

В основу обзора будет положена книга «Герой ненашего времени» и мы будем следовать по канве ее сюжета, выделяя основные идеи и мысли автора и изредка прибегая к сторонним его работам.

Книга «Герой ненашего времени» условно делится на две части – о Первой Чеченской и о Второй Чеченской войне. Условно, так как период между двумя войнами разорван между окончанием первой книги и началом второй. В связи с этим разделение на две части вообще выглядит весьма странно, так как обе книги, пусть и различаются по настроению, но являются концептуально связанными.

Структура повествования совершенно незамысловата и одинакова для обеих частей: довоенное время – события самого конфликта – послевоенный эпилог. Тем не менее вторая книга не повторяет первую с одной лишь переменой действующих лиц и времени.

Начнем с того, кто вообще может быть главным героем книги о 90-х, если попробовать себе представить то время? Бандит, «коммерс», авантюрист… Одним словом, новоявленный хозяин жизни, умеющий делать деньги и идущий в гору, так сказать «двигающий новое рыночное общество вперед», «питомец нового режима». Произведение Зябкина резко выбивается из всех подобных вариантов, так как главный герой, Владимир (автор просто изменил свое имя), – абсолютный неудачник, с точки зрения современного ему общества. Он – бывший советский служащий, честно и бесхитростно тянувший свою лямку, лишенный какой-либо «инициативности и предприимчивости» в том смысле, как её понимает буржуазное общество, особенно на стадии первоначального накопления. Недаром в подзаголовке книги значится: «Повесть о лишнем человеке». Автор явно знал, что типаж имеет давнюю традицию в русской литературе.

Будучи по натуре своей человеком мягким и открытым, совестливым, он никак не мог приспособиться к миру лжи, окружившему его в стане «золотого тельца». Раньше на работе его ценили только за профессиональные качества, которые, в общем-то, у него присутствовали – трудолюбие, исполнительность, в определенной мере творческий подход. Он был хороший исполнитель, но не лидер по своей натуре. Теперь, оставшись один на один с неизвестностью, он не знал, с чего начать.

Не будучи способным выдержать то, что социальный лифт захлопнулся перед самым носом, главный герой срывается в объятия «зелёного змия» и вылетает даже с имеющегося места. На момент действия книги Владимир – хронический алкоголик без определенного места работы, живущий на шее у матери, которая рада тому, что ее сын – покорный тюфяк и всю оставшуюся жизнь будет держаться за мамину юбку. Одним словом – люмпен. Друзья отвернулись, а далее судьбы чернорабочего, топящего горе в пивнушке, ничего не светит. Всё настолько плохо, что даже женщины не первого сорта из местной выпивающей братии отдают предпочтение любому собутыльнику Владимира, но только не ему. Такие подробности для произведений Зябкина, к слову, вполне обычны, однако натурализм находится в разумных пределах и не становится приторным.

В описании довоенной жизни первой половины 1990-х довольно примечателен тот факт, что автор в критике окружающей его действительности смог избежать двух основных крайностей. Первая из них – полное снятие ответственности с себя. Ничто так не портит социальную критику, как «поиск виноватого» даже там, где достаточно просто подойти к зеркалу. Другая – полное замыкание всей ответственности на себе, в духе американского прагматизма, когда счастье человека вообще никак не зависит от внешних обстоятельств и несчастные виноваты сами.

Автор признает, что у его падения две причины. Первая – изменились общественные отношения, правила игры. Вторая – то, что конкретно он этих правил, новых отношений, принять не смог и не захотел. Не хочешь? Получай. В этом плане его произведения совершенно лишены какой-то сентиментальности, для них характерна некоторая отрешенность от лирического героя, он часто описывается как некоторый внешний объект в общей обстановке.

Решение всех проблем приходит к нему неожиданно, как озарение, после просмотра одного из репортажей об уже идущей войне в Чечне. Вообще, мотивы Родины в мемуарах рядового состава, прошедшего чеченский конфликт представлены слабо. Но только Зябкин мог изобразить их столь беспристрастно и даже цинично.

Если все получится удачно, то Володя полагал, что ему простятся его неблаговидные поступки и очень может быть удастся восстановиться в органах. Он также видел, каким официальным почетом пользовались во времена его юности участники войны в Афганистане, льготы тоже не мешали бы. А еще, он сам себе не хотел в этом признаваться, но эта мысль довлела над всем: «Да что я, тварь дрожащая или право имею». В конце концов, сколько можно быть ничтожеством. <…> Если сейчас меня считают за ничтожество, только потому, что нищ, слаб физически, да еще и морально подавлен, то после войны, наверное, поймут, что у меня еще есть порох в пороховницах. А может быть – Вова продолжал мечтать – удастся стать офицером (ведь образование-то высшее) и продолжить служить до пенсии. Тоже неплохой вариант решения проблем.

Как мы видим, всё предельно прозаично: карьера, престиж, деньги, а в общем – возможность подняться хоть на одну ступень, да повыше в социальной лестнице. И преодолевая все предрассудки окружающих (сам Зябкин пишет, что при транзите через Москву их группа при разных обстоятельствах была избита обычными гражданами, стоило только последним узнать, что «служивые» едут в Чечню) и собственный страх, главному герою всё же удается заключить вожделенный контракт, причем целые главы посвящены тому, что за поездку в горячую точку нужно было ещё дать «магарыч» в разных инстанциях. Причём ситуация характерна как для начала первой, так и для начала второй кампании.

Итак, Владимиру удается фактически бежать от своей жизни в Чечню, в то время как многие сломя голову бежали оттуда.

Солдаты неудачи в погоне за счастьем

Слава, родом из Иваново, здесь второй месяц. Обычная история провинциального жителя. Безработица, безденежье, пьянка и одиночество. Как результат – профессиональная армия.

Для понимания тех диаметральных представлений о роли Российской армии в Чеченском конфликте, которые складывались у военнослужащих, всегда нужно обращать внимание на место автора в армейской структуре. Различаются между собой не только воспоминания офицерского и рядового состава, но и воспоминания представителей разных родов войск (например, можно проследить некоторую «нелюбовь» одних родов войск к другим) и даже самих солдат. Контрактники и срочники совершенно по-разному смотрели на службу.

Зябкин пошёл на службу как контрактник, а потому в его прозе бессмысленно искать, например, сцен неуставных отношений, за исключением нескольких эпизодов в самом начале службы. В его подразделении собрались такие же «контрабасы», имеющие за плечами опыт советской армии и не нуждающиеся в том, чтобы кому-то что-то доказывать за счет других.

«Чеченская» военная проза, как, впрочем, и всякая другая на военную тематику, много места отводит сослуживцам – это весьма конкретные Мишки, Пашки, Диманы, с которыми было пролиты ведра крови и съеден пуд соли в различных передрягах. В «Солдатах неудачи», равно как и в «Герое ненашего времени» всё точно так же, за одним исключением: сослуживцы – не только вспомогательные герои повествования, но и объект активной рефлексии автора. Достаточно много места отведено осмыслению вопросов “кто они такие?”, “а как они сюда попали?” и “есть ли у всех у нас будущее после войны?”.

Первое, что можно отметить в описании контингента российских контрактников, с которым довелось служить главному герою – они похожи на главного героя. Алиментщики, безработные слесари, учителя, должники, бывшие советские служащие – одним словом, то самое «экономически избыточное население, которое не вписалось в рынок». Ни в Первую, ни во Вторую войну среди контрактников, за исключением Учителя и Старого, нет ни одного лица, имевшего бы крепкие корни дома. И это не случайность, в статье «Почему идут в контрактники» Зябкин говорит прямо:

«…смело опровергаю мнение, что только алкоголики и наркоманы попадают на войну. Нет, правильнее будет сказать, что едут не реализовавшиеся неудачники, не нашедшие применения своим способностям в нынешнем мире одичавшего капитала».

Отдельно нужно упомянуть об отношении контрактников к гражданской жизни, которое в вышеупомянутой статье охарактеризовано автором как «полный отрыв от реальности». Привыкнув к новой социальной роли солдата, востребованного руководством и бывшего в передрягах, которые никому в мирной жизни и не снились, наступает опьянение своими возможностями. Солдату воюющей армии кажется, что мирная жизнь по сравнению с переживаемым, – это как лужа и море. Большая часть разговоров между главным героем и его сослуживцами – препирательства о будущих судьбах на «гражданке»:

– Я вот ребят, – держал речь Игорь, служивший здесь второй месяц – кафе хочу открыть у нас в Козодоевске. А че, бабки будут. Товар знаю где брать. Развернусь….

– Нет ребята, бабки надо вкладывать в недвижимость,– в тему заговорил еще один «коммерсант» – тоже Вова, мужичек лет 40 с сизоватым носом, выдававшим поклонника Бахуса. – Надо хату купить и сдавать квартирантам или под офис. Это верный доход.

– Не, надо «Газель» купить и на маршрут, там бабок….– мечтательно вставил Серега.

Они что? Вообще рехнулись, думалось Вовке. Какие бабки, какие «дела». Где, в каком мире они живут. Неужели у них в голове одни фантазии. Да они хоть понимают, в какой мир они вернутся. Кто ждет вас там. Да их «комерсы» с потрохами сожрут. Приедет он с «бабками», в дело вложит. Это как осел на свадьбе. Думал, что его веселиться позвали, а запрягли гостей возить. Так и Вас, «бабки» ваши вытрясут, да и сами вытрясете.

Главный герой в течение двух кампаний тратит немало усилий, чтобы развеять иллюзии сослуживцев. Все места под солнцем давно заняты и их там ничто не ждёт, тем более что подтверждения тому начинают появляться уже в ходе войны. Только лишь получив расчёт, «дикие гуси войны» тут же пропивают полученное или становятся жертвами мошенников, после чего с позором возвращаются в часть, чтобы… Снова начать мечтать о новой получке и о том, что в этот раз они уж точно довезут деньги до дома. Специально отмечу, что данная тема поднимается самим автором очень часто.

У Зябкина есть даже отдельный юмористический рассказ на эту тему: «О верованиях контрабасов», который, правда, может быть не совсем понятен человеку незнакомому с жаргоном контрактников тех лет.

На самом деле, работы Зябкина во многом опровергают представление о профессиональной армии, как о чем-то противоположном всеобщей воинской повинности. Скорее напротив, контракт становится последним прибежищем нищего, в результате чего армия приобретает еще более отчётливый классовый характер. Причём для Первой войны существенная дифференциация между рядовым составом и младшими офицерами не прослеживается. В рассказе «Реквием лейтенанту Трушкину» офицер находится в положении чуть ли не худшем, чем солдаты. Хотя, безусловно, чем старше звание действующего лица – тем меньший шанс, что автор даёт ему положительную характеристику.

В целом же образы сослуживцев, несмотря на всю их неприглядность (если вы ищете циничные и трагикомичные истории со смертельным исходом о том, как «приняв на грудь», солдаты учудили событие N, то это вам к Зябкину), выглядят куда лучше, чем все персонажи с «гражданки». Как правило, большинство людей скользких и ненадежных отсеиваются из коллектива еще до отправки. Правда, характеры отличаются некоторым однообразием. Запоминающихся личностей очень немного.

Автор при любом удобном случае подчёркивает, что, несмотря на все минусы воюющей армии, она лишена самого главного порока мирной жизни – лицемерия, зато полна этого грубо-уравнительного казарменного равенства, которое после провинциальной жизни России 90-х воспринимается автором на ура. В каком-то смысле среди этих лишних людей, собранных в одном месте и разбитых на отделения и роты он находит свой социальный идеал:

Наконец ушло чувство никчемности, преследовавшее его перед отъездом. Ребята вокруг классные. Несмотря, конечно, на свои недостатки, а были они не ангелы, видимо, дома. Но они жили без маски. Несмотря на внешнюю грубость отношений, они были, тем не менее, чище и честнее, чем дома. Да и грубость была чисто формальной. Без мата русский язык, наверное, не язык. Подначки, и в Вовкин адрес в том числе, были куда остроумнее, чем гражданская тягомотина и нравоучения более пробивных сограждан.

<…>

А что дома – снова мелкая суета, погоня за куском хлеба. Глупые, пустые разговоры. Красования друг перед другом, ничем, кроме голых словес не подкрепленные. Постоянное стремление казаться не хуже других. Видимость вместо реальности, пускание пыли в глаза. Боже мой, наконец-то всего этого не нужно. Его здешние товарищи, несмотря на то что воевали, были куда человечнее и добрее, чем те лакированно-лощёные благополучные граждане, что, загребая жар чужими руками, свои сохраняли в чистоте и бравировали этим перед ними – ассенизаторами политики и истории.

Весьма примечателен по этому поводу комментарий одного профессионального психолога. По-моему, он говорит сам за себя:

“…командировки, которые когда-то были их обязательством, теперь стали возможностью бегства от «гражданской жизни» и, в целом, от общества. Для общества такая ситуация означает, что его порядок и права охраняют люди, которые стараются иметь с ним как можно меньше общего” 1

Мечтают ли солдаты о медалях?

Вместе с тем, не нужно думать, что автор превращает своё произведение в хвалебную оду милитаризму и войне, как самому лучшему и честному способу человеческого существования. Через своего лирического героя Зябкин стремится показать прежде всего людей и быт. Само описание боёв занимает незначительное место и состоит из нескольких основных мотивов – мечты о мирной жизни, страхи и… чувство вины.

Тут на дорогу выехал танк. Башня его развернулась в сторону небольшого хуторка, расположившегося в километре от дороги на плоской площадке. Танк сделал несколько выстрелов. Хорошо было видно, как они взрываются среди домов и хозяйственных построек. Забегали обезумевшие коровы и стали падать с разорванными внутренностями. Домики и постройки рушились как карточные. Хороший урок «чехам» за засаду. Зрелище было потрясающее. Триумф военной силы. Оно одновременно пугало и завораживало Вовку. И тут вспомнилось, как самому-то страшно бывало при обстрелах и стыдно стало. Ведь люди там так же трясутся, как и сам, минутами раньше.

<…>

Наверное, вид изящного и грозного танка нравится людям куда больше, чем неуклюжий с виду трактор или экскаватор. Аналогично, больше внимания привлечет к себе меч, чем лопата или грабли. Такой же восторг перед орудиями разрушения посетил и Вовку. Впоследствии, попав сам под действие своих кумиров, он не раз со стыдом вспоминал эти минуты упоения войной.

Причём в произведениях Зябкина доминируют именно мечты о мирной жизни, но не о доме. В «Герое ненашего времени» специально подчёркивается, что его писем никто не читает, и дома не происходит ничего хорошего. Желания вполне конкретны и не привязаны к тому месту, откуда он ушёл.

Он не хотел никого догонять. При мысли о новых боях ему стало не по себе. Он уже удачно отстрелял один огнемет и вместе с Сашкой сумел накрыть ДОТ. Сейчас лежа на солнышке на этом милом пятачке, он мечтал о красивых девчонках, о водке, о том, как приехав с этой войны в свой город, первым же делом позвонит в эскорт-услуги, так как к Любе идти совсем не хотелось, а на Наташку он и не надеялся.

В течение всего повествования создается ощущение, что война Владимиру нравится чисто с бытовой стороны, но никак не с точки зрения процесса убийства. Это в какой-то степени даже лишнее. И вместе с тем, армия «мирного времени» – совсем не то. Там давит «уставщина», от которой отвыкаешь на войне, где многие требования этого документа становятся весьма призрачными.

Ещё хотелось бы заострить внимание на том, что несмотря на гибель самых близких товарищей, в произведениях Зябкина тяжело найти сочувствие к убитым, даже если главный герой был с ними в какой-то мере близок и разговаривал буквально перед убийством. О смерти сообщается предельно механически:

Позади раздался взрыв. Первое БМП, шедшее за разведкой остановилось. Его передняя часть представляла ужасающее зрелище. Крышка, в просторечье называемая «ребристая» была сорвана и валялась перед машиной. На месте водителя валялись окровавленные куски мяса и ужасающе чётко, словно скульптура на постаменте, стояла оторванная голова. Пехота спешилась и открыла огонь по «зелёнке» в обе стороны. Но безрезультатно. «Чехи», поставив радиоуправляемую мину, уже давно скрылись в «зелёнке». Только сейчас до Вовки дошло, что за рычагами подорвавшейся машины сидел Вадим и его голова стояла как памятник на броне.

Однако сантименты в сторону. Мёртвыми займутся другие. Разведка еще сутки сидела в засаде, карауля сапёров-боевиков. Но тоже безрезультатно.

Это всё. Вадим был, Вадима не стало, примите как факт то, что о нём больше не вспомнят на последующих страницах. Хотя до того он был для главного героя хорошим приятелем. Правда, такую модель поведения стоит признать нетипичной. Согласно докладу начальника штаба Северо-Кавказского военного округа у 60% военнослужащих в период после штурма Грозного доминирующим мотивом продолжения войны была именно месть за погибших товарищей, в то время как среди вновь прибывших было всего 20% тех, кто вообще хоть как-то соотносил участие в боевых действиях со своими личными убеждениями 2

И одновременно с этим автор испытывает тягостные чувства при описании трагедии тех, кто вернулся с войны и снова упал на дно. Создается впечатление, что погибшие в бою приняли «хорошую» смерть, о которой нужно говорить также спокойно, как о смерти человека в силу возраста. В это же время трагедия выживших, вернувшихся обратно к порядкам «новой России», видится ему как заслуживающая того, чтобы быть оплаканной:

– Олег, а на что покупать? – Спросила Галя. – Мы вчера мою пенсию всю пропили, а у сына только через неделю может получка будет.

– На, «военник» мой заложи, – протянул ей красную книжечку Олег.

Поохав и поахав, Галина все-таки отправилась к соседям и скоро вернулась с двухлитровой пластиковой емкостью мутной жидкости. И пьянка началась. Как обычно разговор плавно перетек о планах на будущее. Здесь Олега и прорвало:

– Галя, мужики, все, завтра в Чечню обратно поеду! Не могу я здесь! Не могу!!!

– Олеженька! Да что ты надумал? – запричитала Галя, – с ума сошел? Да тебя там убьют.

– Да пошла ты! – крикнул Олег. – Все, завтра же в часть иду. Пускай отправляют обратно к чёртовой матери.

– Олег, – продолжала Галя, – да брось ты. Живи тут, распишемся вот. Заживём. Чем тебе тут плохо?

Ответа она не дождалась, так как Олег погрузился в пьяную нирвану. Наверное, в своих снах он видел всё что угодно, только не сегодняшнюю убогую жизнь. Пробуждение вряд ли принесет ему радость, только головную и душевную боль. Не в силах находиться более в этом гадюшнике Вовка не прощаясь, удалился тихо по-английски.

<…>

Уже утром, когда Вовка проводил товарища, ссудив его деньгами, он впал в уныние. До чего жалко тот выглядел. Ну чистый БОМЖ. А ведь раньше он знал его совсем не таким.
Неужели все они неприспособленны к этой жизни. Как бы это получше выразиться, экономически вымирающий тип, наверное. Нет, можно конечно сказать, что Женька дурак и пьянь. Да так оно и есть. Но ведь видел же его не таким. Толковым, смелым солдатом, отнюдь неглупым. А теперь что? БОМЖ, не хуже чем тот в электричке.

У Зябкина есть отдельный рассказ под названием «Выбор». Если вкратце, то он повествует о том, как солдат должен был погибнуть, спасая товарищей и принять «хорошую» смерть. Однако своими глупыми мольбами он заставляет высшие силы отвести беду, в результате чего живым возвращается домой, где его ждут неудачи, безразличие и даже предательство близких, а как итог – одиночество и полное отчуждение. В итоге он принимает «плохую» смерть, повесившись в собственной квартире. Смерть, которая в отличие от первой, достойна осуждения. Ведь тогда он мог бы погибнуть среди «братвы», погибнуть героем, солдатом, как в собственных глазах, так и в глазах окружающих. Погибнуть с иллюзией, что если бы не случай, то все по возвращению обязательно было бы хорошо… А пройдя через «ад гражданской жизни», он по итогу погибает неудачником, у которого нет ничего кроме прошлого. Надежда разрушена.

Несвоевременные мысли

Во многом уникальной чертой такого произведения, как «Герой ненашего времени», особенно первой части, является внимание к противнику. Это редкий мотив в военной литературе по данной тематике. «Боевики», «чехи», «чечены» выступают, как правило, в виде субъектов без свойств: «боевики открыли огонь», «боевики отступили», «боевики устроили засаду»… Это люди, которые постоянно совершают какие-то действия (как правило, стреляют), но которые не наделены никакими особенными чертами. Практически нет их описаний, о них лишний раз, без надобности, вообще не говорят и не думают. Это – данность, в произведениях они выступают где-то наравне с фоном, с такими понятиями как «зелёнка», «таблетка», «КУНГ»…

Зябкин, наверное, один из немногих, кто пытается о них размышлять и видеть в них равных. Не в том плане, что он сочувствует их делу, вовсе нет. К примеру, в рассказе «Недолет», сцен изображающих безжалостное стремление к их уничтожению любой ценой достаточно. Там молодой лейтенант, рвущийся в бой, приказывает солдату (огнемётчику) открыть огонь по отступающим боевикам. Тот сначала отказывается, уверяя, что отступающие уже в километре и «Шмель» так далеко не бьёт, но офицер проявляет настойчивость. В результате огненный сгусток падает на дом, где жила мирная семья. По итогу, единственное, о чем жалеет герой – что выстрел всё-таки не достиг цели. Потери среди мирного населения его нарочито не трогают – главный провал в том, что не добил. Бесчеловечного отношения чеченских солдат к федералам тоже не мало. В этом плане в произведениях Павла Владимировича всё однозначно.

Но неоднозначно то, как он разрывается между двумя противоположными взглядами – признавать в них таких же людей, как он сам или только мишени для стрельбы. Чего стоит только сцена встречи Вовы со своим чеченским «земляком», описанная в книге. Она как бы подтачивает уверенность читателя в том, что жестокость априори оправдана, хотя никак не влияет на дальнейшее развитие событий – менее беспощадно и безжалостно главный герой их «бить» не перестает.

Странное знакомство без рукопожатий, двух вооруженных противников, которые в любую минуту станут врагами, но сейчас они курили и беззаботно смеялись, вспоминая город, для них обоих знакомый и родной. В котором прошла вся жизнь русского и лучшие молодые годы чечена. Скользких и острых политических и военных тем не касались. Только о «гражданке». А о чем еще говорить. Все и так ясно. Людям этим не примириться. У каждого свое в душе и в голове. Каждый по своему дров наломал. Просто, вот оказались с одного города, такая вот ирония судьбы. Странно было, что Вовка, испытывая естественную ненависть к боевикам, не питал никаких личных агрессивных чувств к собеседнику. Он видел в нем такого же солдата, как и он сам.

Как я уже говорил – это ни к чему не приводит. Более того, он не ищет контактов с противником, как, впрочем, и чеченцы с ним. Не раз по ходу книги всплывают истории, когда такие контакты заканчивались для российских солдат крайне скверно. Маховик жестокости уже успел раскрутиться слишком сильно и продолжал набирать обороты, в результате уже во второй книге подобные мысли исчезают из повествования окончательно. К слову, благодатной почвы «с той стороны» для подобных панибратских отношений тоже не было. Несмотря на внутреннее противостояние внутри Ичкерии в 1993-1994 годах, с вводом федеральных войск чеченское общество консолидировалось вокруг националистической агитации Удугова. «Свободных ушей» по ту сторону баррикад не находилось. Хотя есть основания думать, что командование федеральных войск рассматривало пропаганду как серьезный метод воздействия на первоначальном этапе Первой чеченской войны.

Например, в книге “Чеченское колесо” опубликован целый ряд листовок тех лет с призывами перейти на сторону федеральных войск 3. Есть также упоминания о “радиовойне” между чеченскими повстанцами и федеральными войсками 4

Но даже отсутствие какой-либо отдачи не было способно окончательно заглушить размышления об участи противника. Есть у Зябкина довольно пронзительный рассказ: «Полет над гнездом кукушки». В расположение привозят раненого боевика, у него поврежден позвоночник, он полностью парализован. Немного посмотрев на диковинку, солдаты продолжают заниматься своими делами. Прилетает грузовой вертолет с ранеными российскими солдатами, чтобы забрать пленного. Однако, вопреки планам начальства, озлобленные солдаты выталкивают раненого с большой высоты, в результате чего он, естественно, разбивается насмерть. Сослуживцы героя радостно гогочут, пародируют полет «птицы» и цинично шутят по этому поводу. Сам герой также присоединяется к ним, после чего меланхолично замечает:

«Еще час только и было разговоров, что об увиденном. На следующий день все забылось, начались бои».

Перелом в настроении наступает на последних предложениях, завершающих повествование:

«Почему я назвал свой рассказ «Полет над гнездом кукушки»? Так назывался фильм о сумасшедшем доме и сумасшедших. И это сумасшествие».

Самое главное достижение Зябкина, как автора, в том, что он сумел изобразить тот переломный момент, когда в голове у солдата что-то «щёлкает», и тот, отойдя от крутого поворота в жизни, каковым является война, начинает рефлексировать, пытается вникнуть в суть происходящего, пусть даже подходя к этому с весьма наивными мерками. Приведённый ниже отрывок – единственный встретившийся мне в литературе на «чеченскую» тему, когда солдат всерьёз задумывается: «А оправдано ли то, что я делаю? Не повернуть ли мне свое оружие против новых хозяев страны?»:

В одном из домов Володя увидел дембельский альбом неизвестного «чеха». Что-то заставило его пролистать нарядно оформленные страницы солдатской реликвии. С фотографий смотрели молодые лица в советской еще форме. На обложке значилось 1980 – 1982 осень. Вот так проносились в голове несвоевременные мысли. Еще совсем недавно эти люди жили, так же как и все. Вот хотя бы этот, также как и большинство в армии служил, альбом делал. Хотя и был не подарок наверняка для однополчан. Взять хотя бы с кем я служил. Но тем не менее. Чем мы разнимся? Почему стреляем друг в друга? Они как говорят за свободу. Допустим. Но почему раньше свобода им была не нужна? Мы… Мы… Большинство формально за деньги. Хотя не думаю, что так тут все просто. Деньги всем нужны. Но не все здесь. Здесь те, кому уже совсем делать нечего на «гражданке», также как и мне. Пожалуй, для нас война это спасение от самих себя, от мира, где мы не нужны совершенно и давайте уж быть откровенными до конца, не будем нужны и с деньгами. Война выгодна не только политикам и генералам, как принято думать, но и нам. Если бы не война, буду честным перед собой, я бы спился или наложил на себя руки, а скорее и то и другое. Теперь подобные мысли меня больше не посещают. Появилась даже надежда, хотя и призрачная, не на чем не основанная, но, тем не менее, надежда, на более лучшую жизнь по возвращении. А ведь я такой не один, таких тут…. Как в Евангелии «имя нам легион». Но легион то был кого, то-то же – бесов.

Ну ладно, чёрт с ним, с нами ясно. А вот с ними. Все-таки свобода от кого? А ведь не от нас, без нас кому они нахрен нужны. Нефть, да что только у них одних, что ли нефть. Тоже мне Арабские эмираты. Они же и кормятся только в наших городах, на нашей доверчивости да покладистости. Нет, свобода от нашего бардака. Это ведь русский будет работать за так, как сейчас большинство соотечественников, да смотреть как другой наглый и сильный его обирает. А этих заставь так жить, как простые русские мужики да бабы. Да хрен там. Это с нами можно любые эксперименты ставить, а тут вон, чем оборачивается. Опять же говорят, что русский долго терпит, а уж как разозлится…. Да кто разозлится-то. Нас здесь жалкая кучка от России. А дома к нам как относятся? Да как к дуракам. Эх, не с этими воевать нужно, а со своими «земляками», что бардак такой сделали. Не было бы развала, и эти бы не дернулись. С такими мрачными мыслями Вова вышел из дома.

Увы, но данный мотив никак не развивается. Владимир не делится этой мыслью с сослуживцами, не возвращается к ней, хотя весь ход повествования, особенно в отношении «гражданских» периодов жизни, уже даже читателя толкает к ней: что же это за государство такое, что так по-скотски обращается со своими солдатами? Промелькнув, как зарница, она не закрепилась, не нашла почвы, поддержки в действительности. Её некому было развить. Конечно же, это минус. Но она возникла. Сама, из условий объективной действительности.

Возвращение

– Да брось, ты, ну кто в Чечню едет, одни БОМЖи. Ну, кто вы есть – лохи. Ты вот на себя посмотри – парень ткнул пальцем в обветшалую куртку, одетую на Игоре. – Вы жить не умеете, вот вас и сгоняют как баранов. Да вы и есть бараны.

Несложно догадаться, что война изменила героя. Но она не изменила российской действительности. Герой Зябкина действительно возвращается другим человеком, но возвращается к тому же разбитому корыту, которое ждало его всё это время. Уже во время первого предложения взять отпуск он чётко осознавал это, но как ни парадоксально – не строил никаких планов что-либо предпринимать по этому поводу. Бежать, только бежать. Ещё дальше. На войну.

Радость и страх поселились в Вовкиной душе. Боже мой, через десять месяцев отсутствия оказаться дома. Увидеть лица тех, кого почти забыл. Окунуться в весеннее веселье, девочки, пьянки-гулянки, чистая одежда, без вшей. Эх, какая красота. Но когда он уже занес ручку над чистым листком, образ бредущего в темноте жалкого человечка, которым он был год назад, снова явственно предстал перед глазами. «Нет, не хочу, уйди, я не знаю тебя!» – отогнал он непрошеное видение. И видение исчезло вместе с мыслью об отпуске.

Тем не менее, Хасавюртовские соглашения подписаны. Впереди дом, где всё по-прежнему, где всё снова начинает разлагать, где все чуждо и ничего не меняется, даже не смотря на то, что пропита лишь меньшая часть заработанного. Здесь первая книга плавно перетекает во вторую.

В жизни Владимира появляется женщина, которая почти случайно стала матерью его ребёнка, но, судя по его циничным комментариям, так и не стала для него единственной. Женщина настолько чужая, что она почти не прописана как персонаж. Что-то на уровне говорящей мебели.

Главный мотив в описании всего межвоенного времени – безработица. Страшная, жуткая. Всё между двумя войнами отходит на задний план, по сравнению с описанием мытарств по поиску куска хлеба.

И вот тут начались реальные проблемы. С приближением момента рождения, счастливый отец завертелся как ужаленный. Срочно стал искать источник дохода. И тут открылись глаза его, что безработица в полном разгаре. Куда не сунься, либо распространение, либо сто лет без зарплаты, да и та нищенская. Набравшись наглости, Вовка даже пришел в органы восстановиться. Ну, мол, вот исправился, воевал, награжден. Ну, вот Вова, если бы ты как умные ребята по специальности поработал бы, а не лазил по горам, то может, и был бы разговор, а так… Ответили ему в органах. Вот тут наплевал Вовка на свой пацифизм, как ни странно появившийся у него и направил стопы свои в известном направлении – в военкомат. Смущало, конечно, что из Чечни вывели войска. Но есть ещё «горячие точки», а вдруг повезёт и попадёт в мечту многих контрактников в Югославию, в это вожделенное Эльдорадо, где платят около «штуки баксов» в месяц… Ну, на худой конец в Таджикистан уж что ли…

<…>

А куда я тебя отправлю? Вот смотри, если не веришь, с Таджикистана, с 201 дивизии письмо.

С этими словами чиновник протянул ему машинописный листок, где среди множества требований к кандидатам значилось, что было особо подчеркнуто чернилами: «Из Чечни не брать. (Кроме срочников)».

В конце концов, семья распадается, даже несмотря на то, что Владимир устраивается в местную часть, снова влачить солдатчину рядом с домом и получает пусть небольшой, но стабильный оклад. Жена (сама, к слову, продавщица в продуктовом магазине) забирает ребёнка и уходит. Владимир плюет на службу, уходит в запой, а после, вместо охраны родины, устраивается охранять частную собственность. Теперь в книге появляются моменты, слабо выраженные даже во время Чеченской войны – моменты нескрываемой ненависти и презрения к обществу, в котором он, сражавшийся за его сохранение, оказался человеком даже не второго, а третьего сорта. Помимо общего повествования обратите внимание на описание пальцев начальника.

– А ответь мне, – продолжал допрос начальник, постукивая по ведомости татуированными изображениями перстней пальцами, – куда три мешка пропали оттуда. Он когда на базу приехал разгружаться, трех мешков нет?

– А я почем знаю, – все еще надеясь выкрутиться, оправдывался незадачливый охранник. – Он опечатанный стоял, уехал претензий не имел. Чего он сразу не сказал, а только на базе заметил? Кто его мешки считал? Он как стал к нам, так кузов зашнурован был, опечатан. Нам КАМАЗ вообще не сдавал под охрану. Просто поставил и все.

– Ну, это не ответ. Вот когда скажешь, как пропали мешки, тогда зарплату и получишь. Иди. – Закончил разговор начальник.

И так было каждую получку. Всегда находились причины кому-то не заплатить за реальные или вымышленные упущения. Два раза вообще никому ничего не выплатили, объяснили какими-то трудностями в расчетах. Это произошло как раз в канун выборов, на которых баллотировался ХОЗЯИН. Оно, по правде сказать, жалование было в два раза меньше чем в отряде. Вовку все это бесило. Полная неопределенность. Дадут, не дадут, когда и сколько дадут. Его удивляло, что большинство работавших с ним не находили ничего несправедливого в этом. Хозяин – барин, ему виднее. А хозяин и его прихлебатели пользовались этим от души. Штрафовали почем зря. Никак не укладывалось в голове, почему люди, на которых они работали, которым они своим трудом создавали благополучие, так были равнодушно-жестоки к своим работникам. Вот так просто, взять и не заплатить, или заплатить часть, положив остальное в свой карман. Ведь сами тратили за ночь в клубах по годовой зарплате какого-нибудь работяги. Охраняя злачные места, Вова видел этих «хозяев жизни», запросто выкидывавших без счета столько, сколько он заработал в свое время в Чечне и при этом таких бережливых, когда выдавали своим работникам те жалкие крохи, на которые едва можно было существовать.

Заметьте, что главная причина недовольства – это конкретные “хозяева жизни”, конкретный “хозяин”. “Дадут, не дадут, когда и сколько дадут”… “Хороший” начальник, который исполнял свои обязательства вовремя, Владимира вполне устроил бы.

Но уже вполне предсказуемо, что даже эти робкие настроения глушатся… Глушатся ностальгией. Главному герою не нужно сражаться с несправедливостью здесь. Это сложно, это бесперспективно. Зато есть вполне реальная, уже испытанная волшебная палочка-выручалочка – война. Она манит своей простотой, своей уравнительностью, ясностью. И перспективой снова заработать конечно же. Новый строй и его хозяева Владимиру решительно не нравятся, но брать деньги из их грязных рук за свою службу он совсем не против.

Именно подобное отношение во многом и выдаёт классовую позицию автора как люмпенскую – он объективно угнетен существующим обществом, но вместе с тем он кормится паразитируя на нем. Только в данном случае речь не о сборе бутылок и воровстве, а о локальных конфликтах.

Вот этот диалог в данном отношении особенно показателен:

– Да, – задумчиво ответил Вова, – ты прав. Я бы тоже ничего не сказал бы. Сами-то мы не без греха, а таких же судим. Мы ведь те же проститутки. Воюем за деньги, а эти «пилятся» за тоже самое. – И закончив тяжелую для обоих тему спросил, – Нормально-то тут?

– Спрашиваешь! Конечно классно. Еда от пуза, шмотки тоже лучшие. Попробую до пенсии добить.

Война как испорченный праздник

Где в книге есть резкий поворот в настроении, так это при описании событий Второй чеченской войны. Эта часть книги короче первой, она необычайно вялая, блеклая. На этот раз Чечня оказалось ловко расставленной ловушкой. «Палочка-выручалочка» не сработала. Кризис не ушёл.

Дни проходили за днями. Владимир стал замечать за собой какую-то полную пустоту и отсутствие надежды. Большинство из его товарищей только тем и были заняты, что мечтали, как будут жить дома. Как распорядятся полученными деньгами. Ещё животрепещущей темой были слухи о возможной отмене «боевых» и неком грядущем перемещении полка на новое место. Постоянно не покидало его ощущение, что всё снова повторяется. Он идет по замкнутому кругу. Если тогда, пять лет назад всё было ново не только для него, но и вообще для всей страны, забывшей, что такое война на собственной территории, то теперь никакой новизны не было.

Хотя сказать, что во второй войне вообще не было ничего нового, нельзя. Например, резко выросла дифференциация армии.

Неделя, проведенная в Таманской дивизии в ожидании отправки, была довольно скучна. Гнетущее впечатление производили солдаты – «срочники», служившие в дивизии. Все грязные, худые, что «молодой», что «дед» все едино. Они испытывали какой-то ужас перед своими офицерами. А те с ними особо и не церемонились. Офицеры же напротив имели бравый и подтянутый вид.

К слову, конкретных примеров самодурства офицеров по отношению к младшим чинам я не привожу лишь по той причине, что во всей прозе на «чеченскую» тему, написанной рядовым составом их так много, что в этом нет никакой особой нужды. Это своего рода моветон: одно из трех случайных произведений на том же ArtOfWar нет-нет, а содержит примеры свинского отношения к нижним чинам. Хотя, справедливости ради, отцов-командиров тоже достаточно. Порою даже на тех же самых страницах.

Что же действительно в диковинку, так это террор по отношению к личному составу федеральных войск со стороны ФСБ. Это крайне редкая тема, к которой автор смог прикоснуться благодаря новому месту службы. Государственная машина не щадила никого – ни своих, ни чужих. И, по-видимому, своих не щадила даже больше. Главный герой сухо пересказывает целый ряд подставных дел, по которым люди были заведомо невиновны, и об этом знали все, при этом дела продолжали раскручиваться. Даёт он и описание конкретного процесса, под который чуть было сам не попал.

В разведроте, как впрочем и в ФСБ, были свои отдельные ямы. Использовались они по большей части для содержания пленных и солдат, которых требовалось допросить с пристрастием. Нередко по вечерам оттуда раздавались душераздирающие вопли допрашиваемых. Ни для кого в полку не являлось секретом, чем чревато попадание в яму к разведчикам. Прекрасно это понимал и Влад. Положение его усугубилось еще и тем, что командир полка возбудил на него уголовное дело за хищение боеприпасов. Как и следовало ожидать, обращение с Владом в яме было не столь гуманное, как с Галкиным. Уже вечером его крики оглашали округу.

Вовка побаивался и не без оснований, что может тоже загреметь в яму за компанию. Перспектива допроса с пристрастием не могла радовать. На следующий день в яму загремел Саня. Никакой вины за ним не было, но что-то там Влад видимо про него сказал.

В остальном же война практически не изменилась. Те же нищие, ищущие спасение в службе по контракту, те же рассуждения о том, как их обогатят заработанные на войне деньги. Но книга кардинально отличается сменой настроения: война больше не становится избавлением, хотя восхищение воюющей армией по сравнению с «гражданкой» остаётся. По тексту видно, что автор испытывает некоторое разочарование – количественно растёт упоминание негативных моментов и параллельно с ними – описаний кавказской природы, мыслей о боге и прочих абсолютно чуждых и даже несуразных моментов. Да и сама вторая часть существенно короче первой. Описание событий до войны и после также превалирует над чисто военной серединой.

На этот раз герой возвращается с войны даже без робкой тени иллюзий, что ещё витали после Первой кампании.

Точка невозврата

Попытки жить с новой сожительницей ни к чему не приводят – она такая же чужая, как и бывшая жена, упоминания о которой пропадают вовсе, зато появляется больше мыслей о дочери, которая остается последним светлым пятном повествования.

Всё та же горечь о живых, но ни разу о мёртвых. Из сюжета уходит мать. Она просто перестаёт упоминаться в тексте. Возможно, она умерла. Возможно, просто перестала что-то значить. Зато какой живой болью отдаются встречи со старыми сослуживцами. «Мирная» жизнь Владимира – сплошной реквием по живым. Достаточно просто вдуматься в то, сколько горя за сотнями и тысячами таких вот судеб людей, которые были отличными солдатами, но после того как отработали своё, так и не сумели войти в число «дорогих россиян»:

Разговорились. История банальная, сколько их слушать можно. Приехал Андрей, половину денег в дороге украли сотоварищи. Ну а что осталось пропил потихоньку. Чего в деревне-то делать? Всё путное давно схвачено уже кем надо. Вот в город подался. А тут что? То разнорабочим, то грузчиком. Где заплатят, где обманут. Сейчас вот пока без работы. Ну, бутылки тоже неплохо собирать, на хлеб и сигареты хватает. Ну, на выпивку, само собой. Где живет? А, у бабы одной, нет, не молода, под шестьдесят. Зато за так. Что же служить не стал дальше как хотел? А где? Везде муштра одна. «Боевые» отменили. «Президентские» теперь – шестьсот рублей в сутки. Редко кому один день в месяце закрывают. Большинству вообще ничего за полгода не закрыли. Ему самому за три месяца ни одного не закрыли. Хоть и в боях был. Вон даже в ногу ранили, так и тот день как «боевой» не засчитали. Хотя и справки, и всё с госпиталя было.

Причем все эти проблемы не были участью одного лишь главного героя, приукрашиванием со стороны автора. Есть достаточно объемная работа под названием “Милиция между Россией и Чечней. Ветераны конфликта в российском обществе”, к которой произведения наподобие рассматриваемого могут служить наглядной иллюстрацией. Даже с учётом того, что МВД было напрямую заинтересовано в реабилитации и возвращении в строй своих сотрудников, проблемы в большинстве случаев всё те же, что и у “безродных” контрактников: отчуждение от семьи, от общества, проблемы со службой, предвзятое отношение, бесконечные судебные тяжбы за льготы и “боевые”. Безусловно среди сотрудников МВД они были выражены менее ярко, но даже там можно отыскать примеры “невозвращенцев”, решивших вовсе уйти от любых форм социальной активности в мирное время.

Лучшей иллюстрацией того, к чему может привести такая карьера, служит цитата из интервью с сотрудником ОМОНа из Тверской области:

«Там легче. Может, я уже привык там. Я же там служил и в армии, и после армии там много раз бывал. Просто там живешь своей жизнью! Не думаешь, что вот придёшь (с насмешкой) домой, к жене, к детям… Приходишь с поста, или приезжаешь с операции к себе в кубрик. Там одни и те же пацаны, одни и те же люди… Здесь надо о многом думать, а там все решается просто. Приказали – выполнил! Выполнил – иди поешь, поспи. Вот и все! А здесь, бывает, что простой вопрос решить невозможно» 5

Как беспристрастно фиксирует психолог на той же странице:

“Такое развитие биографии является крайним, но очень возможным сценарием социальной карьеры, приводящим к практически полной социальной изоляции”

Главный герой сравнивает своё состояние даже не с тем, каким он ушел на Вторую Чеченскую, а с тем, в каком он был до войн. Абсолютный ноль. Он также рассматривает самоизоляцию как адекватную реакцию от отторжения со стороны общества.

Теперь не расстанешься. Привыкай к новому рабству. Живи от подачки до подачки. Как все, кто вокруг тебя. Не лезь со свиным рылом в калачный ряд. Тяжелее всего было не то, что придется остаток жизни влачить в нищете, а полная невозможность реализовать себя. И одиночество. Все возвращалось на круги своя. Как и тогда, давно, еще перед первой войной, он вновь ощутил собственную никчемность и ненужность. В денежном эквиваленте он стоил не много. А эквивалент этот был решающим для окружающих. Он бы смирился с этим, будь один. Тогда можно было замкнуться в своем мирке. Наплевать на все. Жить этаким юродом, как Баклан тот же. Может это и путь. Не зря же на Руси юроды были. Но эта роскошь была не для него. Была же дочь. Хотелось хоть что-то сделать для неё. Нет, не жить для неё, это тоже форма эгоизма, потом требовать от детей преклонения. Я мол, для тебя жил, давай теперь меня люби. А за что? Если по-другому то не умел? Нет, Владимир хотел стать опорой для дочери в жизни. Чтобы помочь ей избежать собственных ошибок. Не дать сломаться, когда будет невмоготу, если такое случится. Но по этой жизни все эти вопросы решали деньги. А их у Владимира не было.

Вот здесь, казалось бы, ждёшь бунта, ждёшь восстания против несправедливости мира. Ждёшь того, что главный герой скажет: «Я человек, чёрт возьми! Я держал в руках оружие, я знаю, что такое сражаться. Вы больше не обманете меня!». Но этого не происходит. Главный герой остается в ожидании новой войны и не более того. Несмотря на наличие некоторых предпосылок к конфликту по линии «герой – государство», серьёзных причин кому-то что-то доказывать главный герой так и не увидел. Он бы вообще “замкнулся в себе”, да статус отца не позволяет.

Причина в том, что главный герой по социальному положению своему – был и остался люмпеном. Весь его протест против общественной системы, это не протест против основ (ведь не он держит всех этих новоявленных хозяев жизни на своих плечах), а негодование из-за того, что он и подобные ему остались “за бортом”. Российский капитализм плох не потому, что он капитализм, вовсе нет. Он плох тем, что остались лишние, невостребованные. Упреки по поводу нового общественного строя многообразны по форме, но не по сути.

Автор действительно достаточно близко подходит к пониманию многих социальных реалий своего времени, так как с объективной точки зрения угнетён, но он понимает их с позиции люмпена, а потому не способен раскрыть их полностью. Никакого конфликта и бунта не происходит, потому что за люмпенами нет будущего. Не им хоронить это общество, но их удел – кормиться с его несчастий.

Вспомните хотя бы процитированные выше рассуждения главного героя о том, что война выгодна не только политикам и генералам, но и рядовым солдатам, которые через неё могут найти убежище от собственной ненужности. Зябкин даже не предполагает такой логики, что война выгодна как раз-таки только “политикам и генералам”, потому что позволяет упаковать этих обнищавших “ненужных людей” в вагоны и отправить на фронт, дабы они не скапливались в больших городах и не создавали “смуты”. Побег от действительности “новой России” мыслится единственным возможным и желательным выходом.

Чем важны произведения Зябкина для людей коммунистических взглядов? Не только критическими пассажами против нового государственного порядка, весьма меткими зарисовками эпохи 90-х и фактическим материалом, важным для понимания современной российской армии. Автор, облекая свою судьбу в художественную форму, смог невольно запечатлеть, каким образом работает механизм, превращающий вчерашнего защитника государства, в его критика. Пусть и не на самом высоком литературном уровне, но Зябкин развенчивает утверждение о том, что “Родина тебя не забудет, сынок!”. Забудет.

Шаг за шагом он рисует крушение любых попыток подняться по социальной лестнице при помощи участия в «горячих точках». Награды и статус отличного солдата моментально тускнеют в мирной жизни. Не помогают деньги, не помогают окружающие, не помогает государство. Мирная жизнь отталкивает тебя с презрением, выдавая «волчий билет». Остаётся лишь надежда на новую войну и возвращение в привычную роль, но и она оказывается абсолютно ущербной – в одну реку нельзя войти дважды, и волны всё равно выбрасывают на берега мирной жизни. Немалым плюсом книги является и то, что автор поднимает социальные вопросы.

Учитывая, что новые поколения «солдат удачи» на службе Российской армии наверняка будут перенимать те же иллюзии, что и сослуживцы Владимира, произведение еще сохраняет свою актуальность.

  1. Милиция между Россией и Чечней. Ветераны конфликта в российском обществе. Москва: Демос, 2007. C. 169.
  2. НВФ. Боевые действия на Кавказе / сост. Потапов. Минск, 2010. С. 89-90.
  3. Михайлов А. Чеченское колесо. М., 2002. С. 302–306
  4. Агалков Александр. В чеченском эфире не думают о мире. // Мы были на этих войнах. Свидетельства участников событий 1989-2000 годов. СПб., 2003. С. 232–233.
  5. Милиция между Россией и Чечней. Ветераны конфликта в российском обществе. Москва: Демос, 2007. С. 167.