О публикации “Черных тетрадей” Хайдеггера

В № 4 за 2015 г. журнала «Вопросы философии» был опубликован перевод статьи немецкого профессора Маркуса Габриеля «Der Nazi aus dem Hinterhalt» (Нацист из засады), напечатанной в «Die Welt» 08.03.2014, вскоре после выхода в свет 94-го тома собрания сочинений М. Хайдеггера, в котором содержатся начальные части его «Черных тетрадей». В наших публикациях уделяется мало внимания состоянию современной буржуазной философии в силу известных причин ее явной антинаучности и низкой популярности среди даже интеллигенции. И, тем не менее, весьма интересно обратить внимание на публикацию «Черных тетрадей» Хайдеггера, который является одним из самых спорных философов XX века, оказавшим заметное влияние на всю буржуазную философию. Так, фрайгбургский философ Гюнтер Фигаль 15 января 2015 года ушёл в отставку с поста Председателя общества Мартина Хайдеггера со словами:

«Председатель общества, в названии которого есть конкретное имя, является в определённом смысле и представителем данного лица, и я им не хотел бы более быть после прочтения «Черных тетрадей» и, в частности, антисемитских пассажей, которые в нём содержатся. Меня эти высказывания не просто шокировали, но настолько перевернули, что мне кажется сложным участвовать в представлении публике Хайдеггера. Связь Хайдеггера с национал-социализмом оказалась намного глубже, чем мы полагали до сих пор, и это значит, что под этим углом зрения необходимо сначала основательно исследовать период жизни Хайдеггера 30-х годов. И это можно сделать, когда будет достаточно материала для этого». (1)

Однако наследники ограничивают доступ к рукописям философа, чтобы не в полной мере раскрывать его политическую физиономию перед общественностью. Думаю, что для опытных хайдеггероведов в «Черных тетрадях» особого скандала нет, нацизм Хайдеггера органично вписываются в философствование Хайдеггера. В таком же духе он читал лекции после 34-го года. Хайдеггер пытался маскировать нацизм после 1945 г., но и в поздних работах оставались соответствующие мотивы, к примеру, в критике нигилизма. Кроме того, общеизвестно, что Хайдеггер «углублял» Ницше, к философии которого обращался нацизм.

Но вопреки общей скандальности самой публикации немецкий профессор Габриель в целом старается обелить Хайдеггера. Так, в начале статьи он пишет:

«Естественно, каждому известно, что Хайдеггер был нацистом и что диапазон его вовлеченности в весьма неблаговидные дела обширен. И столь же естественно: исторически и философски фундированная проработка «Черных тетрадей» только началась, так что репрезентативные мнения о них только формируются. Правда, перед нами предстает – и это несомненно – такой Хайдеггер, который, по крайней мере до 1938 г., вменял себе в обязанность исповедовать национал-социализм и «бытийно-исторически» (seinsgeschichtlich), т.е. антифилософски (выделено мной – И.Г.), защищать его. При этом он достаточно систематически следовал амбивалентной стратегии, состоящей в переводе стрелок в сторону «метаполитики». Можно полагать, что это означало философствование при соблюдении критической дистанции по отношению к текущим событиям… Давно известно и то, что Хайдеггер был антисемитом; но до сих пор исходили преимущественно из того, что он был «только» «Kulturantisemit» и во всяком случае ни в каком смысле не был расистом (правда, уже были известны и его однозначно расистские высказывания). Новой в предлагаемом тексте стала (доселе мне неизвестная) форма амбивалентности, значение которой следует прояснять в ходе дебатов, опирающихся на полученную информацию. Я хотел бы документировать три понятия, как они содержатся в тексте: раса, народ и национал-социализм».

А в конце совсем откровенно пытается оправдать философа:

«Черные тетради» содержат, и это ясно, не философию, а четко выраженную антифилософию, они содержат не онтологию, а антионтологию – так их излагает Хайдеггер. Он перестал верить в философию и разум – и на немалый срок. И так, как это выглядит здесь: по меньшей мере, с 1931-го по 1938-й.
Никакое подобное sacrificium intellectus неприемлемо, и меньше всего – во имя национал-социализма. Но ведь Хайдеггер был также и именно философом; и вопрос о том, какой вклад он внес как философ, должен и далее соизмеряться с тем, чтó в его текстах доступно рациональному реконструированию в соответствии с сегодняшними стандартами. И сюда, в сущности, не попадает ничего из имеющегося в 94-м томе Собрания сочинений Хайдеггера».

Думается, что в оценке философии Хайдеггера не должно быть амбивалентности. В конечном счете иррационалистическая методология и мистицизм, на основании которых Хайдеггер «рассматривал» гносеологию, закономерно его приводят к нацизму. Проекция его философского мышления на общество, в первую очередь на политику, — это рефлексия кухонной ограниченности обывателя. А органическая черта фашизма и его основное отличие от иных реакционных идеологий имущих классов, в мобилизации широких масс за счет обращения к их самым низменным качествам, как правило воспитанным всеобщей конкуренцией и в целом товарно-денежными отношениями. Так, методология формирования мировоззрения и мышления обывателя, и философия Хайдегерра имеют в своем основании одни и те же принципы. Следует отметить только, что обывателями они не сознаются, а Хайдегерром вполне сознательно постулируются.

«Захоти кто из невозможности доказательств наличествования вещей вне нас заключить, что последнее надо поэтому просто «принимать на веру», извращение проблемы не было бы преодолено. Оставалось бы в силе предвзятое мнение, что в принципе и в идеале какое-то доказательство следовало бы уметь провести. Со сведением к «вере в реальность внешнего мира» неподобающая постановка проблемы утверждается и тогда, когда эту веру специально восстанавливают в ее особом «праве». В принципе опять требуют доказательства, хотя делается попытка удовлетворить ему на другом пути, чем путь обязывающего довода.
Даже если бы кто захотел апеллировать к тому, что субъект должен заранее предполагать, а неосознанно всегда уже и предполагает наличие «внешнего мира», спорным оставалось бы конструктивное введение изолированного субъекта. Феномен бытия-в-мире был бы этим так же мало задет, как и демонстрацией совместного наличия физического и психического. Присутствие с подобными предпосылками всегда уже «опоздало», ибо, как сущее выдвигая эту предпосылку — а иначе она невозможна, — оно как сущее всегда уже существует в мире. «Раньше» всякого присутствие размерного предпосылания и поведения лежит «априори» бытийного устройства в бытийном образе заботы. Верить в реальность «внешнего мира», по праву или без права, доказывать эту реальность, удовлетворительно или неудовлетворительно, ее предполагать, явно или нет, подобные попытки, не овладев в полной прозрачности своей же почвой, предполагают сначала безмирный соотв. неуверенный в своем мире субъект, который должен по сути сперва в мире удостовериться. Бытие-в-мире при этом с самого начала поставлено на восприятие, мнение, уверенность и веру, образ действий, сам всегда уже являющийся фундированным модусом бытия-в-мире. «Проблема реальности» в смысле вопроса, есть ли в наличии и доказуем ли внешний мир, обличает себя как невозможная, не потому что она в порядке следствия ведет к неразрешимым апориям, но потому что само сущее, стоящее в этой проблеме темой, подобную постановку вопроса как бы отклоняет. Доказательству не подлежит, что — и как — «внешний мир» наличен, но показать надо, почему присутствие как бытие-в-мире имеет тенденцию сначала «теоретико-познавательно» хоронить «внешний мир» в ничтожестве, чтобы лишь потом через доказательство заставить его воскреснуть. Основание тому лежит в падении присутствия и в мотивированном этим вложении первичной бытийной понятности в бытие как наличность. Если постановка вопроса при такой онтологической ориентации «критическая», то в качестве ближайше и единственно достоверно наличного она находит голое «внутреннее». После разгрома исходного феномена бытия-в-мире на основе сохранившегося остатка, изолированного субъекта, проводится его сопряжение с «миром».» («Бытие и время»).

В переводе с хайдеггеровского на русский этот отрезок текста говорит о невозможности постановки вопроса о реальности мира, так как для постановки вопроса необходим реальный мир. Но философия, с которой как кажется Хайдеггеру, он игриво ласкается, в действительности его жесткого унижает. Практика, которую Хайдеггер отбрасывает и отказывается ей подтверждать реальность и познаваемость мира, в действительности в вульгарной форме детерминирует его философию. «Бытие-в-мире», к которому он «прислушивается» есть не что иное, как ограниченное единичным опытом мировосприятие. Именно единичный опыт, случайным образом систематизированный, который складывается посредством ненаучного осознания обстоятельств, в которых находится человек, и давления на него неосознанных объективных общественных сил, является качественным философским содержанием обывательского мировоззрения. В этой связи, все выводы Хайдеггера органично вписываются в нацизм, потому что являются выражением обывательского подхода, к которому в радикальной форме последний призывает. Хайдеггер идейно обслуживает фашизм так же, как его обслуживают и шовинизм, расизм, милитаризм и идеи о «жизненном пространстве», только в философской области. Суть этой философии – воспевать ограниченность человека через возвышение его маленького мира. В политике это выражается в обращении к сиюминутным интересам обывателя, в философии и в эстетике – к иррационализму и мистицизму.

В работе «Европейский нигилизм» Хайдеггер пишет:

«Метафизика есть истина о сущем как таковом в целом. Основополагающие позиции метафизики получают поэтому свое основание в том или ином существе истины и в том или ином сущностном истолковании бытия сущего….Существо истины и истолкование сущего определяются человеком как собственно субъектом. При более серьезном осмыслении оказывается, однако, что субъективность обусловлена существом истины как «достоверности» и бытием как представленностью. Мы видели, как развертывается представление в полноте его существа и как лишь внутри него — как лежащего в основе — человек, прежде всего как «Я», превращается в субъект в более узком смысле. Что человек при этом становится исполнителем и распорядителем и даже обладателем и носителем субъективности, никоим образом не доказывает, что человек есть сущностное основание субъективности.
Соображения об истоке субъективности могли приблизить нас к одному вопросу, на который мы должны указать в теперешнем месте наших рассуждений. Вопрос гласит: не является ли всякое истолкование человека и тем самым историческое бытие человека каждый раз лишь сущностным следствием того или иного «существа» истины и самого бытия? Если дело обстоит так, то существо человека никогда не может быть определено с достаточной изначальностью через прежнее, т. е. метафизическое истолкование человека как разумного живого существа…».

Хотя нельзя сказать, что существует прямая логическая связь между философской онтологией и фашизмом, ведь «фашизм предпочитает не тратить время на конструирование абстрактных теорий ради самого процесса», однако, в методологии имеется родство в виде иррационализма и мистицизма. Фюреры объявляли фашистское государство воплощением воли нации, а философы-нацисты выводили из философии примат воли для обоснования политики. Хотя Хайдеггер поставил на первое место своей философии «бытие», но позже дополнил: «воля к власти, становление, жизнь, бытие в самом широком смысле — все это одно и то же на языке Ницше».

Иван Грано

(1) http://www.presseportal.de/pm/7169/2927823