Постсоветское детство (продолжение)

(Окончание. Начало см. №29)

II

В общероссийском исследовании «далее следует группа угроз, связанных с проблемами социальной и экономической адаптации: низкий уровень жизни (28%), безработица (27%), инфляция (14%), экономический кризис, экономический упадок (12%)».

Вместе с тем студенты демонстрируют сравнительно высокую адаптируемость («что бы ни придумало наше правительство, мы все это перенесем, адаптируемся. Теперь, мне кажется, любое нововведение приживется»).

Например, по отношению к монетизации льгот, вызвавшей в стране всплеск социального протеста пожилых людей, проявился несвойственный молодежи консерватизм («честно говоря, я не понимаю: зачем это все? Зачем менять что-то? Ведь люди привыкли, и новые внедрения в их обыденную жизнь могут быть восприняты ими в штыки. Неужели мало других проблем, требующих решения?.. А эти демонстрации людей по поводу того, чтобы им вернули льготы, наталкивают на мысль, а стоило ли вообще изменять что-либо?»), конформизм («тяжело размышлять о чем-то и принимать какие-то решения над тем, чем ломало голову не один десяток людей, далеко не глупых…… Конечно, хочется ни о чем не думать, и просто плыть по течению, соглашаясь с мнением остальных, может быть более сильных, чем ты…»).

Оценки экономических преобразований весьма противоречивы. С одной стороны, кажущееся изобилие, удивление от размеров гипер- и супермаркетов, готовность жить в кредит, «как в Америке», принятие капитализма и частной собственности («люди… осознали защиту своих имущественных прав»), с другой, понимание, что это благосостояние не для всех («хоть и кажется, что все это делается только для нас, на самом деле, это далеко не так»), страх утратить достигнутый достаток и ожидание от государства подвоха (ваучеризация, к примеру, воспринимается не иначе как «сплошной обман») и угрозы благосостоянию, особенно из-за дефолта 1998 г. («я не хочу, чтобы повторились те же события, иначе я просто не смогу доучиться»); недоверие к людям, особенно из-за деятельности финансовых пирамид («я поняла, что в сущности каждый сам за себя в этом мире, что материальные ценности становятся выше морали, принятых норм поведения и сострадания. Что на каждом шагу нужно быть внимательным, к людям нужно присматриваться, что желание других помочь тебе в чем-либо не всегда бывает искренним. Я стала чуточку мудрее и циничнее. К людям стала относиться с осторожностью, а иногда даже с недоверием»).

Интересно, как студенты пытаются понять суть таких экономических явлений, как инфляция, деноминация. Им на помощь приходит жизненный опыт. Свое мнение они высказывают, сопоставляя стоимость шоколадок и количество «Киндер-сюрпризов», которое можно было приобрести до и после рассматриваемых событий. В результате «это новшество совершенно не понравилось», «стало шоком», «очень тяжело было привыкать к новым ценам», вместе с тем возникло осознание, что «деньги начали приобретать ценность, и, может быть, наша страна приобретет более высокий статус, нежели сейчас».

На примере дефолта 1998 г. студенты описывают, как адаптируется население, какие стратегии выбирает («не держать свои финансовые средства в денежных знаках своей страны», «стали экономно жить», «меньше выезжать в город на своей машине», «отказаться от тех вещей, к которым мы привыкли»).

Студентам свойственно ощущение скорости и глобальности свершившихся перемен, быстрая адаптация к техническим новшествам: «сначала «ныряем» во все эти новшества с головой, а потом они становятся просто необходимостью». На глазах одного поколения происходит переход от восхищения редким, «сверхъестественным», доступным немногим, «только деловым людям» к массовому, привычному, обыденному использованию, расширяющему представления о возможностях применения новых технологий.

Студенты отмечают такие их «плюсы»: экономия времени, скорость движения, сокращение пространств, невозможно не потеряться в лабиринтах ПГСХА, источники информации, которые в состоянии заменить преподавателя. К «минусам» студенты отнесли: зависимость, заменитель общения, разрушение традиций предков, понимание, что никакой компьютер не может заменить друга, желание не сползать с дивана.

«Третий тип страхов, – отмечают социологи В. А. Иванова. В. Н. Шубкин, – связан с масштабными проблемами и кризисными ситуациями, неподконтрольными человеку и часто нашему государству, основную часть которых составляют природные и военные катаклизмы: экологические бедствия и катастрофы (12%), военная угроза со стороны других государств (10%), аварии и катастрофы на транспорте, производстве (8%), межнациональные конфликты (7%)».

В нашем исследовании катастрофы и природные катаклизмы делят с экономическими проблемами 3-4 места. Они нашли отражение в каждой четвертой работе.

Рубеж двух веков и тысячелетий усилил апокалиптические настроения. В связи с наступлением нового тысячелетия студенты вспомнили частые разговоры о конце света, солнечном затмении.

Надежда, что со старым тысячелетием уйдет самое страшное, появится «шанс начать все по-новому», сменяется ощущением, «что самое страшное еще впереди».

Студенты напрямую связывают учащение природных катаклизмов и катастроф с отношением человека к природе, но, в первую очередь, с отношениями между людьми. Цунами не случайное явление, а «своеобразный ответ природы на действия людей», предупреждение им., что «нужно беречь не только природу, но и ее детей».

Из всех катастроф и природных катаклизмов почти половину откликов получила трагедия подводной лодки «Курск». Гибель подводников с «Курска» воспринимается как личная трагедия, как будто это произошло с близкими людьми. Пишущие силой своего воображения пытаются представить чувства и переживания людей, оказавшихся на грани жизни и смерти. Некоторые попытались представить себя на месте подводников («мне стало больно за тех людей – я хотела разделить их участь»). Студентов одолевают страх и чувство беззащитности и в то же время любопытство, что ощущает человек в пограничной жизненной ситуации, рационально это осмыслить.

Вместе с тем напрашивается вывод, что телевидение, откуда авторы черпали в основном информацию о происшедшем, оказалось способным лишь потрясти воображение, с помощью картинки создать идентификацию зрителей с людьми, переживающими личную трагедию, но эта идентификация скорее носит иррациональный характер, как будто действие разворачивается не в реальной жизни, а в кино. Многие до сих пор отмечают, что не понимают, почему произошла трагедия, кто виноват, почему не спасли подводников. Это лишний раз подтверждает, что телевидение способно вызывать глубокие чувства, но очень часто уводит от рационального понимания происшедшего, оставляя зрителей без ответа на вполне логичные вопросы.

Не находя ответы, люди начинают сами домысливать («видимо, у кого-то были дела более важные, чем «Курск»; «казалось, переживает и стенает, молится за этих мальчишек вся страна, кроме Путина»: «тогда придумали тысячи причин, чтобы ничего не делать»).

Вместе с тем в рассуждениях студентов четко присутствует указание на главных виновников трагедии – государство, чиновников («мне лично, когда сообщили, что в живых уже никого не осталось, было стыдно за наше правительство»; «у сегодняшней власти нет силы воли и стремления, чтобы задуматься над внутренними социальными проблемами»).

Трагедия на «Курске» вызвала у студентов обостренное чувство горечи из-за слабости государства («если вдруг случится такое со мной или моими родственниками, государство не сможет оказать мне помощь»; «жаль, что она (жизнь – А.Ч.) зависит и от беспечности и от малодушия наших чиновников»), национальное унижение («русские спасатели в течение нескольких дней пытались открыть подводную лодку, но так и не сумели. А когда все-таки приняли помощь иностранных спасателей, они открыли ее за несколько часов»).

Вместе с тем, идентификация, создаваемая телевидением не прочна и недолговечна («впрочем, сейчас это неважно, что было, то было, назад ничего не вернуть», «спустя два месяца у нас на уроке истории учитель попросил написать маленькое сочинение на тему: «Что бы я сделал, если бы все мог?». Тогда все написали, в основном, что бы все исполнилось, о чем мечтаешь. И лишь один написал всего одно предложение: «Если бы я все мог, я бы предотвратил трагедию подводной лодки «Курск»).

Социолог Ю. Левада писал о «зрительской демократии» – обществе телезрителей, которые свою социальную и политическую жизнь, Россию как некое целое видят только на экране. «Я каждый день смотрю новости, – пишет студентка, – но уже через несколько дней я забываю, что смотрела и лишь некоторые события остаются в душе, те, которые вызывают хоть какие-то эмоции… Первая мысль: «опять в Москве ЧП», «Аква-парка больше не будет» и лишь спустя некоторое время понимаешь, что погибли люди. Почему жизнь дарит такие «сюрпризы» людям: копили деньги, единственный раз сходили в парк и… хорошо, если выжили после этого. Я ничем не могу помочь, лишь посочувствовать, но… потом приходит другая мысль, что не всем людям по карману ходить в аква-парк и, может лучше сидеть дома…».

В исследовании В. А. Ивановой и В. Н. Шубкина «падение авторитета России в мире упомянули в качестве одной из наиболее тревожных тенденций лишь 4% россиян, угрозу распада страны – 5%. Всего 3% респондентов обеспокоены распространением национализма и национальной нетерпимости. По 2% опрошенных среди наиболее опасных для страны явлений назвали атеизм, безверие и утрату самобытности, культурных традиций». Наш анализ социальных автобиографий студентов подтверждает и эти выводы социологов.

Вот как, к примеру студенты описали свои детские ощущения от распада СССР. Вообще студенты, хотя родившиеся еще в Советском Союзе, не высказывают сожалений по поводу его распада, а Россия однозначно воспринимается ими как Родина («почему-то тогда мне показалось, что страна осталась без защиты, что-то ушло, и если кто-то не встанет на защиту России, то все рухнет. Вообще, эпоха Ельцина со всеми ее плюсами и минусам, не дала разрушить страну, хотя и потрепала ее»).

Процесс распада государства воспринимался как некая игра. Самыми значимыми последствиями для детского сознания стали рост цен на мороженное, невозможность навестить родственников, расставание с другом. Со временем глубоко личностное восприятие сменяется более отрешенным («а после жизнь пошла своим чередом»), объективистским (в качестве последствий уже называются: потеря территории, ослабление государственных границ, внешний долг).

Интересно восприятие ребенком, выросшего в советском Казахстане, России как заграницы уже после распада СССР. Прошло примерно 10 лет и родной город воспринимается теперь как чужой, а Казахстан как «эта страна», куда можно попасть только по заграничному паспорту. Это говорит о том, как быстро у детей происходит процесс смены национально-государственной идентификации, насколько она не прочна. Связь с государством по причине юного возраста еще не переживается, потому и его распад воспринимается как освобождение («ну отделились, нам без них легче будет прожить»). Отголоском такого восприятия можно считать единственную оценку факта образования Пермского края: «С одной стороны, наша область будет больше (и значит, заметнее), округ богат полезными ископаемыми (большой плюс к благосостоянию края). Но с другой стороны, деньги из бюджета будут уходить не только на нашу область, но и на округ, довольно бедный».

Вместе с тем, уже тогда в детском сознании безотчетно формировалось предчувствие новой войны («будет новая война, может быть, через 50 лет, но будет») Фактически этим ощущением молодежь живет уже более 15 лет. Причем, в равной мере страшит перспектива и гражданской войны, и внешнего нападения. Несмотря на схожесть ситуации, осознание общей угрозы терроризма высказывается мысль о возможном военном столкновении США и России («пусть даже через войну и насилие, но Россия должна устоять под натиском Америки»).

Добавляли тревогу уже известные рассказы о сталинских репрессиях: «в то время танки для меня ассоциировались с войной, о которой я знала больше, чем о политической ситуации в стране». Авторы статьи «Массовая тревожность россиян как препятствие интеграции общества» отмечают: «Отчасти усилению социального пессимизма способствует опыт исторического прошлого. К примеру, необоснованно высокий уровень беспокойства сохраняется у россиян по отношению к угрозе голода, репрессий, массовых чисток, захвата власти экстремистами. Однако негативный текущий опыт генерирует, пожалуй, существенно больше страхов, чем прошлый».

Неудивительно, что осмысливая современные кровавые конфликты, студенты зачастую противопоставляют им гибель людей во время Великой Отечественной войны. Сравнение оказывается не в пользу первых. Несмотря на яростные дискуссии последних лет, попытки официально пересмотреть значение Великой Отечественной войны, молодежь не поддается этой пропаганде. Отношение к Великой Победе остается трепетным и глубоко личным. Это как раз тот случай, когда решающим оказывается не влияние вторичных агентов социализации (школа вуз, СМИ), а отношение к событию родителей, дедушки – участника войны.

В противопоставлении Великой Отечественной войны (несмотря на огромное число жертв) кровавым конфликтам сегодняшнего дня выражается острая потребность молодых гордиться за свою страну, преодолеть униженное состояние, тоска по утраченному патриотическому чувству. Вот почему последние годы существования СССР, проводившаяся тогда «перестройка» никаких, кроме тягостных воспоминаний не оставили.

Исключение составили первомайские демонстрации. Но и Первомай тогда воспринимался как праздник не сколько государственный (про атрибуты государственного праздника: «всякие» значки с портретом Ленина, «какие-то» транспаранты с изображением «предводителей» партии студенты пишут мимоходом), сколько семейный. Потому подробно описываются семейные приготовления к празднику, а сама демонстрация видится с папиных плеч («чувство единения, всеобщего восторга ощущается очень полно!»).

Взгляд же на перестройку – это взгляд из очереди за хлебом и за разговорами родителей: «тяжело маленькому человеку оказаться в толпе больших людей». Все это мешало насладиться детством: игрушками, мультиками. Отмечается самогоноварение, рост цен, «бардак в обществе», «смута». Отождествление социализма с дефицитом продуктов, «коммунизм казался адом». Ни о каких свободах, принесенных перестройкой студенты и не вспоминают. И если даже и говорят о позитивных изменениях в сфере прав человека, то относят их скорее к более позднему, уже к постсоветскому периоду.

Национально-государственная идентификация студентов в наибольшей степени проявилась самых неполитических частях социальных автобиографий: событиях в спорте, искусстве, религии, науке (27 событий упомянуты в 104 работах). В том же духе описываются события, в которых проявляется отношение к отечественной истории. Так, например, открытие памятника Татищеву в Перми, факты вандализма над памятниками старины дали повод высказать беспокойство незнанием сокурсниками истории родного города, негативными оценками прошлого нашей страны, привычкой «издеваться» над собственной историей: «мы просто не имеем права говорить что-либо плохое о том, где мы лично не присутствовали».

Среди этих событий наибольшее число тех, которые вызывают у студентов положительные эмоции. К таковым студенты отнесли победы российских спортсменов, удачные выступления на конкурсе Евровидения наших певцов, признание за рубежом отечественных фильмов, присуждение Нобелевской премии российскому ученому, приезд патриарха Русской православной церкви в район.

Эффект достигается за счет зрелищности благодаря опять же телевидению. Так, с его помощью создается картинка, передающая «единодушное выражение чувств большого количества людей», что вызывает чувства сопричастности к событию и человеку, даже если известно только, что этот человек Папа Римский. Или, например, после фильма А. Невзорова «Чистилище» войну в Чечне, по мнению автора – студента, стали воспринимать «не как то, чем можно гордиться, когда страна защищает свою независимость… а как нечто позорное».

Через музыку и литературу возрождается утраченное чувство, знакомое по «беззаботному детству», что «все-таки жизнь прекрасна». Для студентов кино, литература, музыка это возможность погрузиться в иную реальность, в «сказочный мир», в котором не надо ни о чем не думать и не беспокоиться, можно отвлечься от проблем, утолить жажду в чудесах, понять некие Знаки Судьбы, иметь машину времени, чтобы вернуться к событиям, которые можно исправить.

Остро переживается потребность ощущать, что судьба человека в его собственных руках, верить в его способность самостоятельно изменить жизнь к лучшему, понять свое место в этой жизни («я считаю, что на протяжении всей истории России студенты играли огромную роль. Сейчас они тоже должны стать двигателем, активной частью общества, которая смогла бы изменить мир к лучшему»).

Силами искусства и средств массовой коммуникации формируется представление о герое нашего времени, представляющем референтные по отношению к студентам группы. Так, певец М. Круг воспринимается не иначе как «отец» для молодежи. Но наибольший след в памяти студентов оставили телевизионные образы ведущего В. Листьева и актера С. Бодрова-младшего.

О том, как телевидение способно творить легенду можно судить по тому, какими характеристиками наделили студенты В. Листьева:

умный, заботящийся о других;

хороший человек, автор многих общественных начинаний;

замечательный;

он мог много сделать для России;

одаренный;

создал много полезных телевизионных передач, в том числе для детей;

такой прекрасный журналист;

вел интересные передачи;

он был очень честным и справедливым журналистом и кому-то, наверно, перешел дорогу;

был знаменит на всю страну;

никогда не боялся говорить о проблемах народа,

он отстаивал у политиков голос простых людей, которые не могли высказывать в открытую тем, кто наверху, что не нравится и надо изменить;

он всегда говорил правду и не боялся ни президента, ни депутатов, никого;

был хорошим журналистом и знал, что и как преподнести публике;

журналист-реформатор, благодаря которому наше телевидение сделало огромный шаг на пути к прогрессу;

журналист–ведущий, который в сложное для страны время призывал людей задумываться, и, наконец, журналист-друг, заставляющий улыбаться!!!

был вхож в каждый дом российских людей, пусть даже через экран телевидения, привнося исключительный позитив и уверенность в светлое будущее страны. Это то, что нужно было людям в непростые 90-е;

он был одним из любимых моих телеведущих.

А вот характеристики другой ставшей легендарной личности – С. Бодрова-младшего:

его заслуги неоценимы;

о нем будут помнить;

такой уникальный человек;

у него внешность и ум были в полной гармонии, что в нашей жизни крайне редко.

Поэтому гибель кумиров воспринимается и переживается, как потеря близкого человека («трагедия перевернула всю мою жизнь, заставив задуматься, засомневаться, меня одолевали вопросы о справедливости, человеческой жестокости, роли личности в развитии страны. И даже, сложно сейчас это себе представить, но остро встал вопрос о Боге. Я сомневалась. То, что раньше казалось мне непреложной истиной, дало трещину. «А есть ли Бог?». «Если Бог есть, почему он забирает лучших?»).

Ранняя смерть кумиров невольно подвела некоторых авторов к мысли, что в этом есть некая закономерность («в нашей жизни выживают наглые, подхалимы, не уважающие человеческую жизнь «люди», а умные, заботящиеся о других погибают»; «у меня в тот день сложился такой вывод, что чем человек умнее, талантливее, грамотнее в каких-то делах, то он обречен на раннюю смерть»).

Глубоким пессимизмом веет от таких обобщений: «теперь жизнь человека не бесценна»; «честных людей в мире становится все меньше и меньше: их просто убирают, или же они сами боятся, или они становятся «такими же», мерзкими личностями, для которых на первом месте стоят не справедливость и честь, а деньги и слава».

Постоянное присутствие экранной смерти лишь укрепляет неуверенность в завтрашнем дне («сейчас по прошествии времени я четче стала сознавать цену жизни, стараюсь не растрачиваться по мелочам, живу каждым мгновением этой и так короткой жизни. Кто знает, что предопределено судьбой, быть может, это однажды завтра никогда не наступит. Так что надо жить сегодняшним днем, как можно ярче, надо успеть оставить свой след в жизни»).

Вновь, как и о время просмотра по телевидению реальных террористических актов и сцен насилия, возникает эффект привыкания к картине смерти («теперь же, когда поднимают эту тему или случается убийство известного человека, это просто не вызывает во мне ничего, так как привыкаешь к жестокости окружающего мира, в то же время пытаешься убедить себя, что с тобой этого не произойдет, твоей семьи это не коснется»).

Проблема национально-государственной идентификации вновь встает перед студентами при описании событий, в которых проявляется, по мнению авторов, предвзятое отношение к России как государству и россиянам как его гражданам. Им студенты прежде всего готовы объяснять и поражения российских спортсменов, и второе место Алсу на Евровидении.

Кажется, что в спорте продолжается «холодная война» («несправедливость к нашим – ненависть к другим»). Вместе с тем, практически в каждом отклике присутствуют слова «Россия», «наша страна», «наша команда», «честь страны», «мы лучшие!», «знай наших!» и т.п. Студенты высказывают уверенность, что именно благодаря спортивным достижениям стране удастся «вернуть былую славу», заставить с собой «считаться как с государством».

Студенты отмечают чрезмерную политизированность спортивных состязаний, в первую очередь олимпиад, которая, по их мнению, зачастую мешает российским спортсменам выступить успешно. Победы российских спортсменов способны вызывать патриотический подъем (после победы российской сборной по футболу над французами «долгое время мы с друзьями, играя в футбол, не называли себя: Рональдо, Зидан, Бэкхем, а называли: Титов, Бесчастных, Мостовой, Карпин»), а поражения российских спортсменов – деструктивные реакции («когда Россия проиграла, болельщики Москвы начали крушить все на своем пути, я почему-то была рада, мне было совсем не жалко эту Москву»).

Таким образом, наше исследование первого постсоветского поколения показало, что, несмотря на присущую молодежи адаптируемость и обучаемость в новых социальных условиях, чувство незащищенности продолжает превалировать. Депривация важнейшей человеческой потребности – в безопасности, препятствует реализации в полной мере потребностей более высокого социального порядка, и прежде всего в принадлежности к определенной общности и идентификации с ней. Молодежь ищет свое место в новой России. Но ясно одно: это поколение уже не будет ностальгировать по ушедшему советскому прошлому, которого у него не было.

В статье цитировалась статья российских социологов В.А.Ивановой и В.Н.Шубкина «Массовая тревожность россиян как препятствие интеграции общества» //Социс. 2005. № 2.

А. Чернышев