Штамп «сектанства» — оправдание идейной беспринципности

Наша газета уже не раз поднимала тему, касающуюся демагогической в современных условиях идеи т.н. «объединения всех левых сил». Идеи, вызванной желанием некоторых граждан, называющих себя коммунистами или просто левыми, добиться влияния в массах путем объединения всех разношерстных организаций, выступающих с позиций «левого» протеста против существующего общественного строя.

Думается, нужно обратить внимание на одного из наиболее активных пропагандистов подобного объединения — Бориса Кагарлицкого. Данный деятель очень известен в «левой» среде и является автором многочисленных политических проектов за последние 20 лет. Возглавлял он в свое время и «Социалистическую партию», и «Партию труда», и «Левый фронт». Правда, все эти организации прекратили свое существование вскоре после создания, не оставив сколько-нибудь заметного следа в истории. Поэтому Кагарлицкий нашел себя в качестве «эксперта», к мнению которого привыкли прислушиваться многие «левые».

Особенно яростно критикуется Кагарлицким т.н. «политическое сектантство». Примером может являться его статья «Безопасные революционеры», вошедшая в качестве главы в книгу Кагарлицкого «Политология революции».

Кагарлицкий является левым антисоветчиком, разделяющим идеи о «сталинской контрреволюции», и «власти бюрократии» в СССР. Однако в своих объединительных стремлениях он активно критикует единомышленников-троцкистов, порой проявляя лояльность по отношению к коммунистам, защищающим Сталина (во всяком случае, демонстративно не считая их всех врагами). Так и в этой статье им подчеркивается, что главными носителями «сектантства» являются троцкисты:

«Наиболее активны среди ультралевых всегда были анархистские и троцкистские группы, однако после крушения официального коммунистического движения начали плодиться и такие же точно сталинистские секты, которые неожиданным образом воспроизвели изрядную часть политической культуры троцкизма» (далее следует сноска насчет «сектантства сталинистов Турции»).

Критика Кагарлицким своих соратников для нас малоинтересна, как и все вообще внутриоппортунистические разборки. Но Кагарлицкий претендует на критику всех так называемых «левых сектантов», извращая факты, касающиеся марксисткой политики партии большевиков, стремясь подогнать эти факты под свои воззрения.

Кагарлицкий обвиняет «сектантов» в том, что они считают себя «единственными настоящими революционерами», тогда как «о том, кто в самом деле является революционером, а кто нет, окончательно судить может только история».

Однако здесь имеет место подтасовка и путаница понятий. Революционеры бывают самые разные, и все они борются за различный идеал революции. Так мы, коммунисты, признаем мелкобуржуазными революционерами Троцкого и часть его последователей, однако считаем, что борьба с современным троцкизмом как антимарксистским идейным течением является необходимостью. Большевики всегда считали себя единственной марксистской партией в России, и все союзы и объединения, на которые так любят ссылаться Кагарлицкий и ему подобные, становились возможными постольку, поскольку мелкобуржуазные революционеры переходили на большевистские позиции по основным вопросам актуальной тогда политической ситуации (подобно тому же Троцкому в период Октябрьской Революции и гражданской войны).

«Самопровозглашенные революционеры, возглавляющие леворадикальные секты, напротив, никак не связывают оценку своей деятельности с политической практикой. Идеология, с их точки зрения, является оправданием самой себя». И здесь тоже самое – «практический успех» с точки зрения марксистов и с точки зрения различных «других левых» — совсем не одинаковые вещи. Так, для парламентских левых вроде КПРФ – попадание в парламент является несомненным успехом, вне зависимости от того, какой ценой это достигнуто. Для коммунистов же парламентская победа, приход в «серьезную политику» путем перехода на реформистские позиции (типичная картина для западноевропейских компартий) – это не успех, а политическая гибель марксисткой организации.

«Потому основные силы тратятся именно на борьбу против других левых, и в первую очередь — против революционных левых» — продолжает обличать Кагарлицкий, умышленно «забывая», критике каких политических сил отводили наибольшее значение классики марксизма, особенно Ленин. Процентов 70 ленинского наследия – это критика различных «других левых» той эпохи – народников, эсеров, меньшевиков, анархистов, различных уклонистов в самой большевистской партии. И это абсолютно правильно, особенно для периода упадка революции и торжества реакции (какой мы переживаем и сейчас): главным становится убеждение в своей правоте не стойких сторонников капиталистического строя, а тех трудящихся, которые по своим взглядам склоняются к необходимости борьбы против него, но подвержены заблуждениями относительно идеологических основ и методов этой борьбы. Например, сейчас многие люди верят в КПРФ как «самую крупную левую партию», значительное количество протестно настроенной молодежи близко по взглядам к анархистам, троцкистам, социал-демократам «западного типа», либо просто с неприязнью относится к существующему положению, не видя пока никакой альтернативы. И сейчас, в условиях малочисленности коммунистов, именно привлечение этой части трудящихся к марксизму является основной доступной нам задачей, а не работа с искренними поклонниками Путина или Немцова (до них, за некоторыми исключениями, дойдет черед в ходе революционного подъема). Для этого же необходима четкая идейно-политическая марксистская платформа, основанная на разоблачении многочисленных «левых» заблуждений.

«Лучше всего, если удается обвинить соперничающие группы в сотрудничестве со спецслужбами, продажности и работе на империализм. Итак, все революционеры из соперничающей организации на самом деле не революционеры вовсе, а «злостные оппортунисты», «враги рабочих», «агенты буржуазии».-иронизирует Кагарлицкий. На самом деле оборотной стороной беспринципного примиренчества, проповедуемого Кагарлицким, является описываемая им склонность некоторых «левых» подменять идеологическую полемику руганью и голословными обвинениями. То и другое – следствие идеологического упадка, подмены марксистской идеологии громкими и бессодержательными протестными выкриками. Зачастую, к примеру, наши «сталинисты» и «троцкисты» проповедуют практически одинаковую хвостистскую идеологию, основанную на приспособленчестве к стихийному протесту, а отличаются лишь почитаемыми подобно иконам вождями. Конечно, в таких условиях им только и остается, что обвинять друг друга в «тайной работе на разведки всего мира».

«Малочисленные группы умудряются делиться на удивительно большое количество кусочков, причем повторяют это бессчетное число раз, ставя под вопрос законы математики». – ерничает Кагарлицкий, совершая само по себе странное вмешательство этакой обывательской «математики» в политический процесс. Никакая многочисленность не может служить оправданием идейной беспринципности. РСДРП была не слишком многочисленной партией (исключая период революционного подъема). Большевистское крыло РСДРП – тем более. А ведь и из него изгонялись различные оппортунистические элементы (подобно «отзовистам»).

Как и большинство оппортунистов, Кагарлицкий пытается найти  поддержку в политике партии большевиков, спекулируя на ее компромиссах в ходе совершения Октябрьской революции: «Революционность программы не в радикализме лозунгов, а в ее комплексном содержании, в ее системности (и стратегической направленности). Лозунги, с которыми большевики взяли власть в 1917 году, были отнюдь не марксистскими. «Мир — народам!» — это пацифизм. «Земля — крестьянам!» — это очевидная уступка мелкобуржуазной идеологии. А лозунг «Фабрики — рабочим!» отдает анархо-синдикализмом».

Бесспорно, что когда речь идет о революции в многомиллионной стране, причем в большинстве своем неграмотной, неизбежной становится адаптация лозунгов к трудящейся массе, и некоторая их примитивизация. Лозунги большевиков были марксистскими. Но в результате этой примитивизации при желании их можно объявить «немарксистскими», что и делают различные недобросовестные люди. Главное не в лозунгах, а в реальной политике. «Фабрики – рабочим» — но осуществлялось это как национализация средств производства, создание социалистической экономики, а не анархистское «все отнять и поделить». «Мир – народам» — прекращение империалистической бойни, выход из нее России, при понимании того, что в капиталистическом окружении войны (но принципиально другой, классовой войны) избежать трудно. «Земля – крестьянам» — более сложный случай. Большевики пошли на компромисс с мелкобуржуазной стихией, восприняв во многом программу партии эсеров. Для иного попросту не было возможностей, слишком значительную силу составляло крестьянство к 1917 г. Этот компромисс закончился в конце 1920-х гг., когда с увеличением численности и влияния рабочего класса, а также пролетарских элементов села, большевистская партия получила возможность перейти к социалистическому переустройству деревни.

Ну что ж, если Кагарлицкий или кто-то еще сможет доказать, что в сегодняшней России тоже есть мелкобуржуазный слой, компромисс с идеологией которого необходим для победы социалистической революции, то тогда на такой компромисс необходимо будет идти. Но пока что за подобными параллелями с ситуацией 1917 г. мы не видим никаких оснований.

 

Эффективность левого движения зависит от возможности опереться на реальные настроения масс и подсказывать радикализирующимся трудящимся естественные ответы на уже назревшие в массовом сознании вопросы. Это отнюдь не значит идти за толпой. Но невозможно и оставаться в стороне с «идеально правильными» формулировками, которые никто не собирается слушать. – в этом заявлении Кагарлицкого присутствует характерный для оппортунистов отрыв теории от практики, представление, что из верной теории может вытекать неверная практика. Если организация действительно пропагандирует марксистскую идеологию, то она сделает все, чтобы установить связь с трудящимися в ходе массового протестного подъема и не станет «оставаться в стороне». Сознательный отрыв от масс – это следствие идеологической несостоятельности. Именно по ней надо бить в первую очередь, а не противопоставлять «правильной» теории неправильную «практику».

Обращаясь далее к излюбленной теме «объединение левых», Кагарлицкий утверждает: «Подобное объединение или его попытки всегда сопровождают начало общественного подъема (начиная от объединения русских марксистов в рамках социал-демократической партии в 1903 году и кончая формированием коалиции сторонников Чавеса в Венесуэле конца XX века)». Тут мы видим явное передергивание, на одну доску ставятся совершенно разные вещи. В 1903 г. на II съезде РСДРП произошло как раз размежевание между социал-демократами, выделилось большевистское направление во главе с Лениным, которого тут же обвинили в «диктаторстве». Да, большевики остались в рамках одной партии с меньшевиками. Однако только формально, а фактически РСДРП с того времени и вплоть до 1917 г., когда бывшие соратники окончательно превратились во врагов, представляла из себя две партии под одной вывеской. Организационное размежевание затянулось постольку, поскольку многие члены РСДРП не могли определиться, поддерживают они большевиков или меньшевиков, а также под влиянием руководства Социалистического интернационала, настаивавшего, что социал-демократическая партия в каждой стране должна быть только одна.

Уго Чавес же с его движением – это не марксистская партия. На подъеме рабочего и протестного движения различные левые организации Венесуэлы объединились и смогли провести на пост президента кандидата — мелкобуржуазного социалиста. Однако по итогам вот уже 12-летнего президентства Чавеса мы можем констатировать, что он и большинство его сторонников не способны выйти за рамки реформизма. Да, социальные достижения значительны, но ведь цель коммунистов – социалистическая революция, установление диктатуры пролетариата для строительства коммунистического общества. А в этом плане венесуэльский президент надежд не оправдал. Так могут ли марксисты указывать на Чавеса как на однозначно положительный пример «левой политики»? Не говоря уже о том, что этот опыт в сегодняшней России просто неприменим – ни массового протеста, ни влияния левых, необходимого для подобной победы на выборах, не наблюдается. Поэтому никакие объединение не могут дать даже гипотетически положительного эффекта. Условно говоря, объединение трех мелких организаций из 10 человек дает мелкую организацию из 30 человек, нисколько не более влиятельную. Если речь о коммунистических организациях, у которых нет серьезных идейных расхождений, то подобное объединение, конечно, все равно можно только приветствовать. Но идеологический компромисс в таких условиях не имеет никакого смысла.

 

В конце статьи Кагарлицкий делает вывод: Сектантский подход к политике означает, в конечном счете, невозможность политической организации. Ибо те, кто не хочет проходить промежуточные фазы, обречены стоять на месте и тормозить движение других.

Логично, но «сектантство» как нежелание объединения всех левых, которое обличает Кагарлицкий, здесь абсолютно не причем. Организации и люди, имеющие разные взгляды на строительство будущего общества, на имеющийся опыт такого строительства, неизбежно приходят к размежеванию и в настоящем, в борьбе сегодняшнего дня. Объединение может произойти в условиях революционной ситуации, однако на новом этапе неизбежно размежевание, что и произошло, в частности, в ВКП(б) в 1920-30-е гг. А период затишья, отсутствия массового движения, который мы переживаем сегодня в России – это время накопления кадрового ресурса коммунистической организации, когда происходит размежевание марксистов со всеми ревизионистскими элементами (в нашей стране это тем более имеет актуальность, исходя из идеологической слабости коммунистов). Чем более идейно твердой будет коммунистическая партия ко времени общественного подъема, тем более успешно она будет действовать в ходе него. Ибо только в научности идеологии, в четком понимании, во имя чего мы зовем трудящихся на борьбу, на жертвы, возможно и под пули, — залог успеха. В этом же и гарантия того, что при всех неизбежных компромиссах партия сохранит себя как коммунистическая организация, и не растворится в оппортунистическом болоте. Организационное слияние сегодня (имея ввиду марксистов) возможно, только если объединяющиеся организации едины в своем научном мировоззрении и объединению мешают только какие-то незначительные субъективные факторы (типа амбиций руководителей). Но подобные преграды не могут действовать долго. Либо таких руководителей быстро сменят, либо на самом деле причина отсутствия единства все же не в амбициях, а в идеологии.

Деятели же типа Кагарлицкого своей борьбой с «сектантством» стремятся оправдать собственную идейную всеядность, уводящую в конечном счете рабочее движение на путь реформистких иллюзий и подчинения буржуазной идеологии.